Автор Дон Кихота в тени героя



к 475-летию со дня рождения

«У одного человека была два сына; и он, подойдя к первому, сказал: сын! пойди сегодня работай в винограднике моем. Но он сказал в ответ: не хочу; а после, раскаявшись, пошел. И подойдя к другому, он сказал то же. Этот сказал в ответ: иду, государь, и не пошел…» (Матф. 21:28-32).

Какое отношение имеет этот Евангельский фрагмент к Дон Кихоту, а тем более к Сервантесу? На мой взгляд – самое прямое, ибо Дон Кихот волею автора совмещает в своей личности черты сразу двух сыновей из этой притчи, посылаемых на работу отцом. Совмещает – при том, что до конца не уподоблен ни одному из них, потому что сказав поначалу: «иду», пошел не в ту сторону, и только затем выбрал верный путь.

В основе поступков героя – искаженная религиозно-мессианская идея. Его призвание – монашество, он же, начитавшись рыцарских романов, делает довольно существенный финт в сторону от него. Сами подвиги Дон Кихота проецированы не непосредственно в реальность – они происходят отчасти в его воображении, можно сказать – внутри сознания, заранее определяющем не только их истоки и течение, но зачастую даже и исход, сильно отличающийся от реального. Отметим два мешающих друг другу свойства (впрочем, может быть, что и друг друга дополняющих) – то, что он добр, но горд (подозреваю, в той же степени, что и автор, да и любой испанец, знаю это по своим родственникам). Доброта толкает его на поступки богоугодные, гордость мешает осуществлять их так, как было задумано, лишает их желательных результатов. И, при помощи нелепых и никому не нужных поступков, отвлекает от действительно богоугодных добрых дел, которых жаждет его душа и которые он мог бы творить. К Кихоту вполне приемлемо определение, которое дает подобным ему людям в 15 слове Лествицы преподобный Иоанна, игумен горы Синайской: «Есть мужественные души, которые, от сильной любви к Богу и смирения сердца покушаются на делания, превосходящие силу их; но есть и гордые сердцем, которые отваживаются на такие предприятия. А враги наши (имеется ввиду – бесы) часто нарочно для того подущают нас на такие дела, которые выше нашей силы, чтобы мы, не получивши успеха в них, впали бы в уныние, и оставили даже те дела, которые соразмерны нашим силам и таким образом сделались бы посмешищем наших врагов».

Дон Кихот, надо отдать ему должное, будучи не раз и не два посрамлен врагами, в отчаянье всё-таки не впадает, что наводит на предположения относительно сложного внутреннего его состава на предмет христианской качественности, суть которой отчасти тоже определяется преподобным Иоанном во все том же 15 слове: «весьма неразумен тот, кто, слыша о сверхъестественных добродетелях святых мужей, отчаивается. Напротив, они преподают тебе одно из двух полезных наставлений: или через святое мужество возбуждают к ревности, или, через святое смирение приводят тебя к глубокому познанию твоей немощи и к зазрению самого себя». Осознание второго, пройдя через безоглядное и извращенное увлечение первым, и обретает в конце жизни Дон Кихот. Но предпосылки к этому можно заметить намного раннее.

Из разговора с герцогом в 36 главе второго тома можно догадаться, что в представлении Кихота рыцарское звание – это дар Божий, предоставленный обладателю для испытания его на христианскую прочность: «я бесконечно благодарю Бога, – признается герой, – за то, что я рыцарь, и благословляю любые несчастья и испытания, которые на почетном этом поприще могут быть посланы». Следовательно, свою деятельность с волей Божьей Кихот все-таки согласовывает. Что не исключает религиозных искажений, поводом для которых служит его восторженная натура. Прежде всего, конечно – подмена в сознании образа Матери Божьей образом земной женщины, возводимой до Ее степени. Можно даже говорить о проекции образа Пречистой Девы на земное грешное существо, ничем, кроме принадлежности к одному полу с Ней не связанного. Следует отметить и общение с этой заместительницей на глубоко чувственном уровне, что вообще характерно для человека, воспитывавшегося в католической среде. Опыт существования в этих рамках с попыткой выхода за их границы, в сферу чистого духа, переданный нашим Пушкиным в памятном всем нам стихотворении «Жил на свете рыцарь бедный…» с присущим ему умом, проницательностью и тактом, если и в какой-то степени и доступен Кихоту, то, все таки, не вполне. Можно сказать даже, что посредством любви к Дульсинее герой в значительной мере понижает аскетические потенции собственной натуры (ведь он оставался девственником до пятидесяти лет и таковым умирает), – те потенции, которые могли бы дать гораздо более ценные плоды в случае прямого служения Богу, не исключено, что и на монашеском поприще, на котором он, одновременно, больше мог послужить и людям. А так – большинство из них остаются практически нереализованными; и – больше того – служат для выявления во встреченных им людей наклонностей не лучшего, а самого худшего характера. Все эти искажения не проходят мимо внимания проницательного во многих отношениях, в том числе и религиозном, Санчо: «Подобного рода любовью должно любить Господа Бога, – такую я слыхал проповедь, – любить ради Него самого, не надеясь на воздаяние и не из страха быть наказанным».

Такую любовь Кихот обретает ближе к концу романа. Но путь к ней намечен задолго до финала. Например – в главе 57 второго тома: «Дон Кихот уже начал тяготиться той праздной жизнью, которую он вел в замке. Он полагал, что с его стороны это большой грех – предаваясь лени и бездействию…и склонен был думать, что за бездействие и праздность Господь с него строго взыщет». Это уже значительно высшая стадия осмысления своей деятельности, чем служение прекрасной даме, возводимой до небесного абсолюта. Недаром далее нет уже ни одного упоминания о ней, а за самим Дон Кихотом более не наблюдается никаких сумасбродств. Пик нового поворота рыцарской темы – в той же 57 главе, из которой мы с изумлением узнаем, насколько широки представления Кихота о рыцарстве: в число рыцарей, ничтоже сумяшеся, герой включает всем известных святых, которые, уверен, такому обстоятельству немало бы подивились – хотя, по большому счету, Кихот, конечно же, абсолютно прав. И не только потому, что некоторых из них, например, святого великомученика Георгия Победоносца, вполне можно отнести к этому ряду, из которого себя самого Дон Кихот исключает: «За счастливое предзнаменование почитаю я, братья, что то, что мне довелось увидеть эти изображения, ибо святые эти рыцари подвизались на том же самом поприще, что и я, то есть на поприще ратном, и все различие между ними и мною заключается в том, что они были святые и преследовали цели божественные, я же, грешный, преследую цели земные. Они завоевали себе небо благодаря своей мощи, ибо Царство Небесное берется силою, я же еще не знаю, что я завоевываю, возлагая на себя тяготы…»

Это не что иное, как прощание со своими причудами – и своим безумием. И смирение себя перед переходом на иную стезю. После таких подчеркнуто выделенных сопоставлений уже не удивительна кончина Дон Кихота, сходная с представлением едва ли не святого, хотя каждый волен выбрать, как к этому относится. Отмечу, однако, что перемена в герое происходит довольно внезапно, после сна, похожего на смерть, после которого, «он, однако ж, пробудился и громко воскликнул:

– Благословен всемогущий Бог, столь великую явивший мне милость! Милосердие его воистину беспредельно, и прегрешения человеческие не властны ни ограничить Его, ни истощить… Поздравьте меня, дорогие мои: я уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свой нрав и обычай прозванный Добрым. Ныне я враг Амадиса Галльского и тьмы-тьмущей его потомком, ныне мне претят богомерзкие книги о странствующем рыцарстве…ныне я по милости Божьей научен горьким опытом и предаю их проклятию. Я называю бреднями то, что было до сих пор, бреднями воистину для меня губительными, однако с Божьей помощью я перед смертью обращу их себе на пользу. Я чувствую, сеньоры, что скоро умру, а потому шутки в сторону, сейчас мне нужен духовник, ибо я желаю исповедаться…»

Замечание от автора:

«…Наконец, после того, как над Дон Кихотом были совершены все таинства и после того, как он, приведя множество веских доводов, осудил рыцарские романы, настал его последний час. Присутствующий при этом писарь заметил, что ни в одном рыцарском романе не приходилось ему читать, чтобы кто-нибудь из странствующих рыцарей умирал в своей постели так спокойно и так по христиански».

Именно так: что невозможно в романах, то возможно в жизни. Сервантес, переживший на своем жизненном поприще множество испытаний, в том числе – религиозного характера, окончивший жизнь монахом (вслед за ним, кстати, вдохновленные его примером, постриглись в монашество жена и две его сестры), тоже смело может быть уподоблен сыну, сказавшему Небесному Отцу: «Иду», но много раз уклонявшемуся от намеченного пути, конец которого ознаменовался, все же, преданием себя воле Отца.

Безусловно, во времена Сервантеса Испания была самой верующей в католической Европе страной и трудно представить себе в ней хотя бы одного не верующего человека. Во всяком случае – на бытовом уровне, который вера Сервантеса несомненно превосходила. О том, что он знал толк в католическом мистицизме, свидетельствует его стихотворение под названием «На экстаз нашей Блаженной Матери Тересы де Хесус», написанное в 1614 году и посвященное монахине Матери Терезе , основательнице монастыря босоногих кармелиток в Алькала, известной своим аскетизмом.

Но даже если он и не был поначалу прилежным правоверным католиком, что, впрочем, опровергает его пребывание в алжирском плену, где более всего он опасался скомпрометировать себя как христианина в глазах магометан, то, во всяком случае, учитывая обстоятельства современной ему Испании, должен был выглядеть таковым и в глазах читателей. Тем более – в глазах инквизиции. Не случайно саму оценку качества книг, которые читает Дон Кихот, Сервантес доверяет священнику, именно он определяет их вредность и полезность. Думается, его оценку разделяет и автор. Вредные – это те, где громоздятся друг на друга разнообразные выдуманные нелепости, полезные – те, которые проникнуты христианским духом, да и то с оговорками. «Я отправил бы их на вечное поселение – и только, хотя бы потому, – говорит священник, – что они бледные копии вымыслов знаменитого Маттео Боярдо, сочинение же Боярдо, в свою очередь, послужило канвой для Лудовико Ариосто, поэта, проникнутого истинно христианским чувством…»

Думается, этими же критериями руководствовался и Сервантес, ведя Дон Кихота через вдохновленные самими благими намерениями чудачества к смерти, ознаменованной раскаяньем в рыцарских бреднях, исповедью, причастием Христовых Тайн, обращением к себе самому в настоящей, а не придуманной ипостаси. И, несмотря на несколько искусственный финал, выдержанной , бесспорно, в христианском духе, назидательной, поучающей и просветляющей читателя, в том числе – православного, у которого, вообще-то, найдется немало претензий и к автору, и к герою. Но это уже другая тема. Тем не менее, к сказанному стоит добавить еще вот что.

О религиозности написано Сервантеса довольно много. Приведу лишь два наиболее показательных и радикально расходящихся между собою мнения. Первое принадлежит исследователю его жизни и творчества Америко Кастро: «В конце XVI века у людей наиболее выдающихся существовала особая форма религиозности, сложившаяся в результате конфликта возрожденческих идей (в основе своей атеистических или пантеистических) с католицизмом, представленного традицией, социальным порядком, сильными чувствами индивидов и коллективов… У Сервантеса, ввиду его включенности в историческую ситуации, в которой он жил, мы обнаруживаем отражения этого сложного мироощущения, касающегося религиозного мышления. Да, католического… но в форме, в которой это было у других гениальных людей, охваченных новыми веяниями… Его христианство… напоминает, в отдельных случаях, более Эразма, чем Тридент».

Есть и другая точка зрения, с которой Сервантес рассматривается именно как последователь идей Тридентского собора и контрреформации. Например, Ф. Мальдонадо де Гевара полагает, что у Сервантеса нет ни одной «не строго католической мысли», каждое его слово – слово «писателя типично испанского и тридентского».

Последнее мнение, как нетрудно догадаться из контекста этой статьи, её автору гораздо ближе, чем первое.

Источник: zavtra.ru

Заставка: Памятник Мигелю де Сервантесу расположен на площади Испании в районе Королевского дворца в Мадриде, Испания.  wikipedia 

Перейти к рубрике КУЛЬТУРА



Если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.