Слово, рождённое в Карлаге



о казачьем романе-эпопее «Урал – быстра река»

В июльском номере журнала «Молодая гвардия» впервые опубликован отрывок из романа, написанного больше семидесяти лет назад в Карагандинском исправительно-трудовом лагере участником Белого движения, старшим урядником И.С. Веневцевым. Роман-эпопея «Урал – быстра река» посвящён катастрофе Южного фронта Сибирской армии белых и печально знаменитому «Голодному походу» шестидесятитысячной группировки атамана Дутова (включая обозы с беженцами) через Казахские степи в Семиречье и дальше – в Китай. В 2019 году отмечается столетие этой трагедии Оренбургского казачества.

Первое чувство, которое испытываешь, открыв роман Ивана Веневцева – это восторг; чувство, с которым закрываешь книгу – горечь. Наверное, в этом и есть жизнь – её выпуклое и одновременно нутряное ощущение, в которое погружаешься, которому отдаёшься до конца.

Оно тем заметнее, тем ощутимее, что сами мы живём во времена «имитации жизни». То есть каждый из нас проживает всерьёз свою единственную и настоящую жизнь, а все вместе – страна, общество – занимаемся имитацией жизни. Уже без малого тридцать лет.

Вот и война пришла в наш дом, но как-то тихо, тайком. Убивает детей и стариков Донбасса, убивает лучших русских сынов, как до этого убивала в Чечне и в Москве, в Беслане и Волгограде…

А мы всё пытаемся вдохнуть жизнь в мёртвые, а то и вовсе убийственные для русского человека формулы, всё пытаемся разносить одёжку с чужого плеча – уже скоро до кости шкурёнку изотрём – а всё не приходится немецкое полукафтанье на русскую стать.

Сгорбились, поникли, приуныли русские люди перед новым лихом. А уж какого, казалось, лиха только не посылал Господь народу нашему в минувшем веке. Когда жизнь не была имитацией – когда она била, ломала, коверкала наотмашь, когда в сабельных атаках сшибались одна правда с другой, напрочь позабыв про примиряющую в Себе все правды человеческие предвечную Истину – Христа!

Что тут скажешь – и там не сладко, и здесь воротит.

И вот в этом унынье – литературном, идейном, смыслополагающем, как глоток свежего воздуха, как потемневшая от времени братина живой воды, что хранилась до срока – прозвучал голос Оренбургского казачества, того, родового, векового.

Будто ответ на вопрос русской эмиграции – когда буря уже отбушевала, и историческая Россия ушла, закрылась красными туманами, отгородилась железным занавесом – вопрос, заданный поэтом-эмигрантом Анатолием Штейгером:

У нас не спросят: вы грешили?
Нас спросят лишь: любили ль вы?
Не поднимая головы,
Мы скажем горько: — Да, увы,
Любили… как ещё любили!..

***

И казачий роман-эпопея Ивана Веневцева, написанный в Карагандинском пересыльном лагере более семидесяти лет назад, именно о любви. Потому что единственное, что по-настоящему движет сюжет произведения – это любовь главного героя, Мишки Веренцова, к брату и к женщине. То есть – да, внешним, страшным, погибельным фоном повествования становится созревание Русской Смуты и последующей Гражданской войны, гибель Оренбургского казачества и самого тысячелетнего уклада русской жизни. Но… роман всё-таки о любви.

В общем-то, понятно – почему автор одушевляет именно эту сторону жизни своего героя, по справедливому замечанию критиков – глубоко автобиографичного. Мишка Веренцов – красивый и чрезвычайно богато одарённый от природы молодой оренбургский казак – вступает в этот мир в «его минуты роковые». Не успев созреть ни духовно, ни даже в полной мере физически для бурь начала ХХ века.

Призыв «За Веру, Царя и Отечество» не для него. Вера (и не только для него одного) ютится где-то в неприхотливой и посещаемой уже больше по инерции станичной церквушке, которая с наступлением «новых времён» и вовсе опустеет; Царь – то ли сам отрекается от престола, то ли его вынуждают, чтобы потом осквернить всю землю русскую грехом цареубийства; Отечество – ограничивается окраинами губернского Оренбурга, а потом и родной станицы, чтобы навсегда развеяться в голых киргизских степях «Голодного похода» Оренбургской армии.

В этом вихре и грозе небесной остаются лишь две несомненных правды, которым Мишка может довериться без колебаний: правда его старшего, глубоко любимого и почитаемого брата Дмитрия и правда его собственного сердца. Первая увлекает его на путь сопротивления стихии Революции, в ряды Белой армии, вторая наполняет смыслом порушенную и взбаламученную жизнь.

Его брат, казачий офицер Дмитрий Веренцов, напротив, успевает созреть как личность до начала смутных и грозных времён, он твёрдо знает, что казачеству с большевиками не по пути, что все посулы и обещания новой власти – красивая обёртка, в которой таится смерть всего того, что он любит, чем дорожит, за что, в конце концов, готов отдать (и, не раздумывая, отдаёт) свою молодую жизнь. Для него всё ясно – или мы, или они.

Мишка – не такой, у него нет этой односторонности и ослеплённости брата, поэтому он (а через него и читатель) могут видеть и нелицеприятные стороны Белого движения, и те очень значимые «подробности жизни», которые предопределят исход междуусобной бойни на Руси.

Этот онтологический зазор, в котором пребывает и из которого смотрит на взвихренную жизнь молодой Веренцов, позволяет автору дать максимально объективную картину происходящего в Оренбургском крае. Конечно, говоря о казачьем романе-эпопее, нельзя не сравнить произведение Веневцева с бессмертным «Тихим Доном» Шолохова – и вот в чём. Донской писатель в своём эпосе даёт равное право и «красной» и «белой» правде, голоса той и другой звучат вполне полновесно и убедительно. «Урал – быстра река», конечно, в большей степени несёт читателю «белую правду», что совершенно объяснимо – произведение-то автобиографическое, и в нём воспроизводится жизненный путь самого автора, участника Белого движения и «Голодного похода» Оренбургской армии, прошедшего впоследствии (как и большинство его уцелевших в Гражданской войне товарищей) ещё и этапы ГУЛАГа (печально знаменитый Карлаг, Карагандинский лагерь).

Поэтому «красная правда» в романе не персонифицирована, её конкретных носителей (за исключением нескольких проходных персонажей) у Веневцева нет. Но – любопытному и острому взгляду Мишки Веренцова открываются многие неприметные стороны Белого движения, в которых, как выясняется, таится его будущее поражение.

***
Спичка, перед тем, как погаснуть навсегда – вспыхивает с необычайной яркостью и силой. Так и довоенная, дореволюционная жизнь оренбургского казачества вспыхивает на первых страницах романа в своём прощальном, красочном великолепии:

«В свадебные и праздничные кутежи на улицах рискованно появляться, особенно в масленицу. Всё несётся в бешеной скачке, не разбирая дороги и углов, всё кричит, вываливается из саней, сваливается с коней, снова вскакивает и снова несётся, обгоняя друг друга. Там скачет верблюд, впряжённый в паре с коровой, они тащат плетень или воротное полотно с сидящим на нем народом. В кругу водка и закуска, все пьяные и пьют ещё. Пьяный кучер верхом на верблюде или корове завозит эту честную компанию в снежный сугроб, все переворачиваются, сваливаются вместе со своим столом в общую кучу. Трещат ребра, ломаются руки, женщины сверкают недозволенными местами. Дикий, гомерический смех, шутки…»

Такая щедрая, бесшабашная и праздничная жизнь казаков-землепашцев могла бы выглядеть чудовищным контрастом на фоне привычных за последнее столетие исторических агиток и картин передвижников об «ужасающем быте» русского крестьянства, поэтому автор сразу оговаривает, откуда и какой ценой доставались эти особенности казачьего быта:
«Ни вольная земля, ни привилегии не давали богатства казакам. Уходя на службу в мирное или военное время, казак обязан был приобрести коня с седлом, шашку, пику и всё обмундирование. Это стоило более двухсот рублей, как четыре крестьянских коня или шесть коров. Если казак собирал в полк двух-трёх сыновей, он разорялся. Сбор в армию и отбывание воинской повинности до сорокапятилетнего возраста: караул у денежного ящика, у арестной камеры, конвоирование арестованных – через четыре недели в пятую – отменила только революция…»

Так Оренбургское казачество вступало в Первую мировую войну, войну, которая похоронит три великих христианских империи Европы и отворит дверь в наш мир двум политическим, но не онтологическим антагонистам – коммунизму и фашизму.

Тем временем война на Западном фронте, начавшаяся лихим кавалерийским рейдом в Восточную Пруссию генералов Самсонова и Ренненкампфа, затягивалась:

«Нерадостные были фронтовые дела, да и война-то всем надоела. Народ уже интересовался не тем, что сообщалось о победах, если бы они даже и были, а тем, не написано ли что-нибудь в газетах об окончании войны. У всех было на языке: «Когда же мир, не слышно ли что о мире?» А другие шептали: «Мир в вас самих, мир в серых шинелях ходит». Намекалось на неподчинение приказам идти на фронт, намекалось на революцию…»

***
Между тем, в жизнь Михаила Веренцова врывается любовь, одна, главная – причём здесь опять же трудно избежать сопоставления с «Тихим Доном». Если роковое чувство Григория и Аксиньи – губительно для них обоих, то страсть Гали к Мишке Веренцову губительна прежде всего и в первую очередь для неё самой (хотя характерно, что и в том, и в другом романах гибнут именно героини).

«Прожила она с мужем всего два месяца. В четырнадцатом он ушёл на фронт и в том же году был убит. Галя искренно переживала его смерть, тем более, что только начала входить во вкус семейной жизни. Но время шло, и горе постепенно размывалось. К ней многие сватались, но чувства Гали как будто заморозились. И только в станице при встрече с Мишкой с неё внезапно спали какие-то путы, мешающие ей жить. Всей молодой страстью она потянулась к его свежести и силе».
Чувственное влечение молодой женщины, которую только-только разбудили в самых потаённых и страстных её основаниях, подпитывается ещё и «интеллектуальной пищей».

«Мишка сел к столику, где лежало несколько книг, взял верхнюю с тиснением на обложке «Ги де Мопассан». «Ого, – подумал он, – поневоле на стену полезешь. Я этого автора знаю». Чтобы не смущать хозяйку взял другую. Подошла Галя, села напротив».

Несмотря на тотальное снижение «порога нравственности», вызванное в народе войной и Революцией (а в просвещённом сословии усугублённое ещё и демонстративной половой разнузданностью декадентства) – своё будущее с казаком Мишкой приезжая Галя видит не иначе как в супружестве, и довольно быстро заговаривает с ним о свадьбе. Тем не менее, Михаил свою судьбу отдельной от судьбы казачества не представляет – не за приказчичьей конторкой, не в серой мужичьей шинели. А Гале поясняет незаметные в пылу чувственных сумерек особенности своего сословного быта:
«Ведь ты нас вот такими видишь, Галя, только на праздники, дома, а посмотрела бы в поле – под пылью не узнала бы никогда. Там у нас только одни зубы белеются. Наши бабы сручные к работе: вилы возьмёт, черенья не терпят – ломаются, на жнейку сядет – сваливает, как мужчина. Наша баба любого городского мужика поборет, да ещё через себя, проклятая, норовит бросить, язьви её. Если взять тебя в поле, то за неделю с тебя весь лоск слезет, люди узнавать не будут…»

Тем не менее, о свадьбе они говорят всерьёз (тем более, что молодая вдова, как выясняется, богата).
*     *    *
В романе об Оренбургском казачестве описывается бесхитростный быт и нравы ближайших соседей казаков – киргизов, и описывается особенно поэтично и ярко. Что не удивительно, ведь до Веневцева в художественной форме описания их степной жизни есть, пожалуй, только у Лескова в «Очарованном страннике».

«Тем временем хозяйка кибитки уже вырвала повод коня и тащила Мишку с седла за брюки, захватив их с телом.

– Ай, пожалуйста, Мишка, айда кибитка. Кулумгарейка узнает: ты не пошёл кибитка, бить меня будет, скажит, звать не умела, – пересыпая слова матерщиной, старалась блеснуть знанием русских слов Балкуныс».

Писатель весьма тонко подмечает многие особенности психологии этого народа.

«Мишке нравились проказы этой повеселевшей молодой азиатки, он смеялся и целовал её, но она не знала поцелуев и на них не отвечала».

Или в другом месте:

«– Тебя в той комнате угощали? – спросил он.
– Нет, не угощал, торка* обед кушал, шай не давал, – пояснил гость.

Мишка рассмеялся. Он знал, что киргизы очень любят чай, а обед почти не считают за угощение. Он попросил мать угостить Кулумгарея чаем».

***
А дела в стране идут всё страшнее и «интересней». Недолго пановавшее Временное правительство свергают большевики, о коих в станице до сих пор никто ни слухом, ни духом не ведывал. Разговоры же о них никого не оставляют равнодушными. Более других знающий «предмет» Дмитрий Веренцов растолковывает младшему брату:

«… Большевики – это такие люди, которые хотят уничтожить казачество, уничтожить церкви, уничтожить религию, уничтожить частную собственность и семейность. Ну, в общем, чтобы все жили на одном дворе и в одном бараке, мужчины – отдельно, женщины – отдельно, и чтобы никто не знал своих детей и супружества; чтобы всё было общее: жёны, дети, одежда, пища и прочее…»

Несмотря на такие рассказы офицеров, в целом, казачество затаилось, ожидая если не исполнения миролюбивых лозунгов новой власти, то хотя бы сколько-нибудь приемлемого компромисса с ней.

«Но как гром при ясном небе: разрушена статуя казака в Оренбурге на Форштадтской площади – казак на коне в полном боевом вооружении выехал на пригорок, всматриваясь в даль.

Это событие встряхнуло всех. Рушились радужные ожидания совместной, мирной жизни с большевиками. Засобирались, зашептались злобно: «Казака не надо, разломали, разбросали, значит, им всех нас не надо? Правду говорили офицеры, что они идут уничтожать нас…

… Всколыхнулось казачество, стало сливаться в один дух, рознь, как клином, вышибло, с часа на час ждали вспышки».

Так началось восстание Оренбургского казачества. Так началась Гражданская война для Михаила Веренцова.

***
Едва ли можно построить личное счастье на обломах разрушенного мира, но сердце, молодое любящее женское сердце отказывается в это верить, и, как бабочка на огонь, летит на голос любви и смерти. Именно так описывает Иван Веневцев трагический конец возлюбленной Михаила – Галины.

По растерзанной Гражданской войной стране Галя рвётся к своему любимому, пользуясь любой возможностью – вот и к осаждённому Оренбургу она добирается, пристроившись к санитарному поезду. Однако и Красный крест на вагоне не может защитить персонал от превратностей военного времени. Тем более, как выясняется – поезд и не совсем «санитарный», есть в нём и опломбированный вагон, и вагон со снарядами, и платформа с красноармейцами и пулемётами. Неумолима судьба, буквально подхватившая Галину в вихре междуусобья, и, ехавшая к казакам, она погибает во время казачьей же атаки.

Пожалуй, самые страшные страницы книги посвящены «Голодному походу» Оренбургской армии, где к небывалым тридцатиградусным морозам, голоду и тифу добавилась и характернейшая черта Белого движения, предопределившая во многом его поражение: «вождизм» и разброд среди самих лидеров антибольшевистского фронта.

«По улицам на разные голоса скрипели фургонные и тележные колёса проезжающих беженцев, изредка громыхали патронные двуколки – их чудом провезли по мягким, как перина, дорогам через сыпучие пески Тургая.

Вперемешку с обозами брели загорелые, обросшие, голодные люди. Жители уходили от наступающих красноармейцев, вышедших из тех же, что и они, городов, станиц, сёл, хуторов, нередко состоящих в родстве с теми, кто бежал из страха быть захваченным родственниками. Страх плодила паника, искажая факты, усиливая слухи о зверствах большевиков.

Обгоняя телеги и фургоны, бесшумно, совиным полётом неслась легковая машина, разрезая фарами тьму октябрьской ночи. От полноты казавшийся неуклюжим, хитрыми, бесстрашно-прищуренными глазками смотрел сквозь дверцы машины в тёмное пространство атаман Оренбургского казачьего войска генерал Дутов. Отвалясь на мягкое сиденье, он разрабатывал план уничтожения брата по сословию, друга по убеждениям, врага по действиям – атамана Семиреченского войска Бориса Аннекова, назвавшего себя генералом».

Отступавшая армия растянулась на 1200 верст в длину и 200 в ширину. По степени тягот, выпавших на долю отступавших частей Дутова, из всех белых армий с ними могут сравниться, пожалуй, только войска Отдельной Уральской армии, почти полностью погибшей в Туркестане в начале 1920 г. В полном смысле слова для оренбургских казаков это был «Голодный поход» – именно такое название уже в эмиграции получил поход частей армии по практически безжизненной северной Голодной степи в Семиречье в конце ноября – декабре 1919 г. По-настоящему это был крестный путь Отдельной Оренбургской армии, отступавшей по малонаселенной, голодной местности, ночуя под открытым небом. Резали и ели лошадей и верблюдов. У местного населения отбиралось все – продукты, фураж, одежда, транспорт, но и этого было недостаточно для многотысячной людской массы. За все реквизируемое, как правило, выплачивались деньги, хотя и не всегда в должном размере. Смертность от холода и истощения возрастала, соперничая со смертностью от тифа. Тяжелобольных оставляли умирать в населенных пунктах, умерших не успевали хоронить и обременяли этим печальным обрядом местных жителей. Войска двигались большими переходами, оторвавшись от противника. На отставших одиночных солдат и казаков часто нападали киргизы, причем зачастую невозможно было даже узнать, куда исчез человек.

В романе «Урал – быстра река» об этом исходе приводятся и вовсе страшные цифры: «Из 150 тысяч человек армии на юге Колчаковского фронта домой вернулись немногим более пяти тысяч. Так закончила существование Южная группа Колчака, действующая на фронте Челябинск – Троицк – Орск – Актюбинск – Челкар».

Среди вернувшихся – потерявший в Гражданской войне и любимого брата, и возлюбленную, «прощённый» большевиками Михаил Веренцов, он с содроганием идёт в Оренбургское ГПУ «регистрироваться».

Но встретивший его «комиссар Подольский» довольно дружелюбно принимает бывшего урядника и отпускает домой. Однако то, что не мог написать ни в Карагандинском лагере, ни после него автор – уточняют умные и чуткие редакторы романа Веневцева: «Подольский явно лукавит с простодушным казаком. Функционер ГПУ не может не знать о циркулярном письме ЦК РКП /б/ от 29 января 1919 года о массовом беспощадном терроре ко всем вообще казакам путём поголовного их истребления».

Однако реальный прототип героя – автор романа и после возвращения из «Голодного похода» и Новониколаевской тюрьмы, по рассказам сына, оставался «живым, эрудированным. Это был настоящий казак!.. Отлично играл на гармошке, пожалуй, лучше всех в станице. Дома в зимнее время … читал вслух для всех. В доме были настольные книги: Библия, «Война и мир», «Тарас Бульба», «Тихий Дон»… Книги отец приносил из станичной библиотеки (была такая при школе), привозил из города. Организовал в станице драмкружок. В основном ставили спектакли из комедийных произведений Гоголя. Всё это в зимнее время, когда не было полевых работ. Сам и режиссёр, и артист… Клуба не было, все спектакли проводили в школе, в воскресные дни. Народу набивалось «под завязку», хохот стоял такой, что слышно было на улице…»

Как тут не вспомнить другого выдающегося казака, великого русского философа А.Ф. Лосева, потерявшего зрение в большевистских лагерях, принявшего тайный монашеский постриг – но не сломленного, вернувшегося в Москву и получившего, в конце концов, Сталинскую премию за свои труды по истории античной эстетики.

Да и вообще – рискну предположить, что именно в культурной жизни России казаки и потомки казаков (после уничтожения казачества именно в качестве воинского сословия в 20-е годы ХХ века) воплотили свою бьющую через край жизненную энергию. Достаточно перечислить первые и самые известные имена: М.Б. Греков, мастер батальной живописи; А.А. Ханжонков, организатор русской кинопромышленности, продюсер, режиссёр, сценарист, один из пионеров русского кинематографа; М.А. Шолохов, русский советский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе.

И это не говоря о воинской славе маршала М.С. Будёного или генерала Карбышева, принявшего мученическую смерть в лагере-смерти Маутхаузен.

Поэтому я не рискну назвать роман Ивана Веневцева «Урал – быстра река» Поклонным крестом или Памятным камнем на братскую могилу Оренбургского казачества. Сам автор, в полном соответствии своему несломленному духу, заканчивает книгу так: «Слабый низовой ветер зарябил воду. Длинные ломаные белостальные змеи побежали наискосок по Уралу. Над степью, всё больше светлея лучами, поднимался холодный багровый шар.
Две фигуры показались из-за крайних домов станицы, и одна, маленькая, тут же отделилась, рванулась в сторону Михаила. Не оглядываясь на мать, не глядя под ноги, к нему бежал, летел сын Васятка. Он разогнался так, что было страшно: вот упадёт… Васятка запрокинул от бега голову, смеялся и что-то кричал отцу, и взъерошенные с ночи волосёнки белым огнём вспыхивали на солнце».

И пока «белым огнём» вспыхивают на Руси «взъерошенные с ночи волосёнки» наших детей и внуков – не важно: в степной ли станице или между угрюмых девятиэтажек города, – жив казачий дух Отечества, жив! И воистину не врёт народная мудрость: «Казачьему роду нет переводу!».

  Оренбургские казаки

Иван Веневцев

Источник: zavtra.ru

comments powered by HyperComments

Перейти к рубрике ИСТОРИЯ


Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.