Постхристианство и ислам – возможно ли мирное сосуществование?



Мусульманам нужно, считает историк Игорь Ходаков, вернуться в доваххабитское интеллектуальное Средневековье …

Недавние – в исторической перспективе – теракты в Лондоне, равно как и сравнительно недавние – во Франции, заставляют нас вновь возвратиться к непростой и актуальной теме взаимоотношений постхристианской и исламской цивилизаций. Ведь, по меньшей мере, неразумно отрицать тот факт, что демографическая экспансия мусульман в Европу привела к культурологическому конфликту, который находит свое выражение, в том числе, и на бытовом уровне. Достаточно вспомнить узаконенные, не так давно, в Германии шариатские патрули, вызвавшие, разумеется, негативную реакцию со стороны коренных немцев. Нечто подобное, к слову, появлялось и в России – имею в виду инициативу чеченца Ислама Исмаилова «Стоп харам». Замечу, что неприятие западной цивилизации, ее исторических устоев, возникает не только у необразованной части мусульман, якобы жаждущих резать баранов на рафинированных улицах европейских городов. Немало исповедующих ислам интеллектуалов также с отчуждением относится к западной религиозно-культурной традиции – достаточно почитать интересные заметки современного политолога-мусульманина Руслана Курбанова «Темное сердце Европы».

При этом нужно также отметить, что наплыв мигрантов из Ближнего Востока и Африки на тесные просторы Старого Света представляет собой прямое следствие осуществлявшейся, несколько веков назад, хищнической колониальной политики ведущих европейских держав. Тот же Курбанов в своих выступлениях нередко цитирует слова французского генерала Анри Гуро, в июле 1920-го наступившего на могилу Саладина и бросившего: «Мы вернулись». Этому военачальнику и в страшном сне, полагаю, не снились масштабы исламизации его родины, спустя менее чем столетие после произнесенной им высокомерной фразы.
В этой связи раздаются голоса о невозможности мирного сосуществования европейцев – в большинстве своем давно уже не христиан, но мыслящих, в значительной своей части, пока еще в рамках христианской культуры, – и мусульман. Однако так ли это на самом деле? Не являясь футурологом, я не могу ответить на данный вопрос, но поразмышлять о нем, полагаю, стоит, тем паче, что на современном этапе исламизация не только западных стран, но также непосредственно и европейских регионов России, за исключением традиционно мусульманского Поволжья, происходит стремительными темпами. Другое дело, что ислам не однороден и делится на огромное количество направлений и сект, часто враждебных друг другу и малознакомых немусульманину. И от того, какие именно течения возобладают в России, зависит, во многом, и наше будущее.
Разговор же об историческом опыте взаимоотношений мусульман и христиан – разумеется, краткий и неполный – я предлагаю начать с раннего Средневековья. Ведь как сказано в книге Екклесиаст: «Нет ничего нового под солнцем». И многие изменения в истории происходят в трансформации форм, но не сущности человеческой природы, да и парадигмы религиозного мышления достаточно консервативны, особенно в исламе. Так что предлагаемый мной экскурс вполне уместен.
Итак, как же складывались взаимоотношения мусульман и христиан, когда они впервые познакомились друг с другом? Произошло это на закате античности и, даже больше того: знаменитый бельгийский историк Анри Пиренн утверждал, что эллинизированный мир Средиземноморья подвергся разрушению не в результате Великого переселения народов и последовавшей затем гибели Римской империи, а вследствие экспансии мусульман, коренным образом изменивших политический, этнографический и религиозный облик Евразии. Весомый аргумент, особенно на фоне того, что варвары в той или иной степени были инкорпорированы в мир римской культуры – достаточно вспомнить стремление Карла Великого воссоздать Римскую империю, а мусульмане изменили не только этнографической облик Средиземноморья, но и принесли в него новую религиозно-культурную традицию, в значительной степени повлиявшую и на западно-христианский мир.
Напомню, что ислам возник на периферии двух высокоразвитых, но истощенных войной друг с другом, ойкумен – империи Ромеев (Византии) и персидской державы Сасанидов и, по меркам истории, мгновенно привел к пробуждению отсталых, в сравнении с названными цивилизациями, аравийских племен, завоевавших в VII-VIII веках огромные территории. Воины Аллаха сокрушили Персию, покорили принадлежавшую византийцам Святую Землю, взяв в 637 году Иерусалим. И вот здесь мы соприкасаемся с первым мифом, согласно которому ислам распространялся огнем и мечем. Нет, то что мечом – сомнений не вызывает, а вот огонь использовался далеко не всегда. И падение Иерусалима – тому свидетельство. Впрочем, прежде, нежели рассказать об обстоятельствах его капитуляции, напомню, что незадолго до нее, в 614 году, город взяли персы, устроившие в нем настоящую бойню, сопровождавшуюся осквернением христианских святынь, главную из них – Крест, на котором был распят Спаситель, завоеватели увезли в свою столицу Ктесифон.
В ответ император Ираклий начал первую в истории христианства Священную войну за веру, можно даже сказать – Крестовый поход. Разгромив армию Сасанидов, предельно ослабив и их, и свою державу, басилевс возвратил Крест: непосредственно в Иерусалим облаченный в рубище Ираклий его внес на своих плечах, то есть, по сути став первым подлинным правителем-крестоносцем. Видимо, поэтому об эпохе Крестовых походов некоторые средневековые хронисты писали, по словам историка Светланы Лучицкой, как об «Истории Ираклия».
Но ничего, подобного устроенной персами резне, не случилось в 637-м: «Подойдя к Иерусалиму, – пишет историк-арабист Олег Большаков, – он (халиф Умар – И.Х.) со свитой и сопровождающим войском стал лагерем, и к нему явились с изъявлением покорности патриарх Софроний и губернатор или комендант города (битрик). В город он вступил только на следующий день, во вторник. Патриарх Софроний показал ему главные храмы Иерусалима и провел на развалины ветхозаветного храма. Здесь Умар, показав своей свите личный пример, начал расчистку от мусора и обломков небольшой площадки под мечеть. Поскольку упомянутая в Коране «дальняя мечеть» (Масджид ал-Акса) связывалась в представлениях мусульман с Иерусалимом, то и мечеть, основанная здесь Умаром, стала называться Масджид ал-Акса».
То есть никакого насилия над мирным населением – как, к слову, и в истории со взятием города помянутым выше Саладином в 1187-м – не было, в противоположность захвату Иерусалима не только персами, но и последовавшему, спустя столетия – рыцарями. Однако сам по себе факт мирной сдачи отнюдь не является свидетельством доброты одних и жесткости других, поскольку нужно понимать, что любой город, взятый в результате штурма, обречен на разграбление и резню. Исключений в истории не было. Нужно также помнить, что для зороастрийцев-персов Иерусалим не представлял собой святыню, а виделся им просто желанной добычей. Мусульмане же считают христиан и иудеев людьми Писания и поэтому относятся к ним отнюдь не как к язычникам. Во многом поэтому с такой легкостью, вслед за Иерусалимом, арабы покорили страну пирамид. Тут еще сыграло роль то, что потомки древних египтян – копты-монофизиты не принимали догматов Халкидонского собора, и поэтому испытывали не только военно-политический, но и религиозный гнет со стороны Константинополя. Население же павших под ударами арабской конницы североафриканских владений Византии довольно быстро приняло ислам, поскольку, в значительной своей массе, исповедовало арианство – я имею ввиду вандалов и алан, так как и еретик Арий, и Мухаммад следовали практически идентичному взгляду на Христа, отрицая в Нем божественную природу.
Но как только мусульманская экспансия была остановлена военным путем, ислам замкнулся в себе. Нет, арабские и персидские путешественники, равно как и торговцы, стали привычными гостями в христианских странах, но они практически не занимались прозелитизмом, если не считать обращенное со стороны, вероятно, волжских булгар, предложение к кагану русов Владимиру принять ислам. Согласись он, баланс сил в Западной Евразии изменился бы радикальным образом в пользу мусульман: «Христианская Европа – пишет итальянский историк Франко Кардини – оказалась бы в тисках: в Средиземном море варяго-славянский флот сражался бы на стороне арабов, а не греков. У мусульман появился бы бастион на восточной границе Европы, и ислам мог бы распространиться в Скандинавии раньше, чем туда прибыли бы христианские миссионеры!»
Ну а если военным путем достигнуть успеха не удавалось, то адепты самой молодой в мире религии (впрочем, мусульмане с моим этим утверждением не согласятся, поскольку считают, что ислам представляет собой возврат к вере Авраама) не только не предпринимали активных попыток распространить свою верую путем проповеди, а, напротив – согласно утверждению Кардини: «Типичное свойство традиционной мусульманской цивилизации, обозначившееся с первых лет существования ислама: не проявлять интереса к прочим цивилизациям». Это является свидетельством того, что мусульмане не станут интегрироваться в чуждую им культуру, тем более либеральную. А вот когда на просторах Старого Света их станет большинство и они окажутся инкорпорированы во властные структуры, то эра либерализма на Западе завершится сама собой.
Однако не будем спешить и вернемся в эпоху раннего Средневековья. После битвы при Пуатье 732 года, основные военные действия между мусульманами и христианами развернулись на Пиренейском полуострове, где головной болью для омейядского эмира, с VIII века, стали норманны. Эмиру пришлось возводить против них береговые укрепления, которые защищали мурабитун – добровольцы, посвятившие себя джихаду, ставшему ответом на скандинавские набеги, то есть уже в названном столетии мусульманам, на ряде направлений, приходилось защищаться. Для западных христиан война с миром ислама постепенно принимает формы религиозного противостояния. Так, в 721 году, когда арабы подошли к Тулузе, папа Григорий II вручил герцогу Аквитанскому напрестольную пелену храма Святого Петра, ее разрезали на кусочки, проглоченные христианскими воинами.
Таким образом, и христианам и мусульманам война виделась священной; причём, задолго до начала объявленного папой Урбаном II Крестового похода. И здесь интересная деталь – своего рода еще один миф: среди самих мусульман существует представление, что джихад стал ответом на Крестовые походы; в качестве контраргумента европейцами приводится сам факт арабских завоеваний в первые века после возникновения ислама. Это и так и не так; то есть, разумеется, глупо отрицать агрессивность политики первых халифов, именуемых в исламе «праведными», но вновь позволю себе процитировать Кардини: «Со временем рассказы о войнах в Средиземном море и на Пиренейском полуострове, которые пополнились невероятными приключениями, были подхвачены и развиты эпической традицией. Воспоминания об этих войнах стали, по праву или нет, тем “вызовом”, на который были призваны дать ответ Крестовые походы».
Однако у читателя может возникнуть вполне резонный вопрос: а только ли, в эпоху раннего Средневековья, воевали друг с другом христиане и мусульмане? Отнюдь нет. И если оставить в стороне джихад, то придется констатировать, что, несмотря на взаимные набеги, до XI века христианские паломничества на Святую Землю осуществлялись вполне мирно. В помянутом же столетии отношение европейцев к мусульманам – от знатного рыцаря до последнего крестьянина – радикально поменялось, вследствие, как писал знаменитый французский историк Жак ле Гофф, пропаганды, «выдвигавшей на первый план ненависть христиан к приспешникам Магомета». Таким образом «были подготовлены и искусно организованы Крестовые походы. Свидетельством этого переломного момента являются шансон-де-жест (рыцарский эпос. – И.Х), в котором воспоминания об исламо-христианском симбиозе на границах двух сфер перемешиваются с утверждением ставшего отныне беспощадным противостояния. Вся господствующая отныне мифология сводится к поединку христианского рыцаря и мусульманина… Борьба против неверных становится конечной целью рыцарского идеала».
Таким образом, накануне Первого Крестового похода предшествующие века непростых отношений двух молодых цивилизаций были мифологизированы на Западе в угоду политической конъюнктуре. Впрочем, не стоит упрощать проблему и проецировать на раннее Средневековье свойственные нам, людям XXI столетия, представления. Дело в том, что неотъемлемой частью ментальных установок и христиан и мусульман той эпохи были апокалиптические ожидания. «Представления – пишет историк Дмитрий Харитонович, – о грядущем Страшном Суде пронизывают всё Средневековье, люди тогда жили, по выражению блаженного Августина, “в тени будущего”… для наступления Второго пришествия, для завершения земной истории оказывается просто обязательным приход христианского монарха в Иерусалим, и даже, поскольку Святой Город находился во владениях Империи, завоевание его».
Словом, наряду с соображениями политическими, Крестовые походы были обусловлены и эсхатологическим мотивами, не чуждыми и мусульманам. В те времена они, как отмечает английский исследователь Роберт Ирвин: «Верили, что конец света наступит тогда, когда на западе встанет черное солнце, а за ним последуют варварские орды Гога и Магога». Надо полагать, что в крестоносцах мусульмане и увидели апокалиптических всадников. Но не верно думать, что они мыслили себя невинными жертвами агрессии. Тот же Ирвин обращает внимание на хадис, в котором «Мухаммад сказал: “Последний час не пробьет, пока Аллах не даст моему народу победу над Константинополем”». И далее: «Время перед появлением первых крестоносцев было для мусульман периодом напряженных эсхатологических ожиданий, в частности, в связи с приближением 500-го мусульманского года, что соответствовало 1106-1107 году от Рождества Христова».
Тем не менее, повторю, взаимоотношения двух цивилизаций определялись не только войной, но и мирным контактами. Кому неизвестна история о том, как в 802 году аббасидский халиф Харун-ар-Рашид прислал императору франков Карлу Великому в дар слона; да и паломничества христиан в Иерусалим не встречали препятствий со стороны мусульманских властей города, разделенного на кварталы по религиозному признаку. Нельзя также отрицать культурное и интеллектуальное влияние арабского мира на страны Запада в эпоху раннего Средневековья. Пик этого влияния приходится на время правления династии Аббасидов (VIII-XII вв). В одном из своих выступлений Курбанов произнес: «Был период, когда в одной библиотеке Багдада хранилось книг больше, чем во всех странах Европы в Средние века». В чём же причины подобного культурно-интеллектуального возвышения исламского мира? Ответ даёт французский историк Ален де Либера: «Цивилизации получают наследство по мере собственного развития. В случае эпохи Аббасидов следует говорить о “великом наследии человечества”. Действительно, заимствование велось из шести известных на то время литератур – еврейской, сирийской, персидской, индийской, латинской и греческой, при этом для розыска книг отправлялись экспедиции в Персию, Индию, Константинополь. Что же именно переводили? Да почти всё, что угодно. Это означало, что наряду с прочим переводились великие труды греческих философов (в первую очередь Аристотеля), научные тексты, труды по алхимии и медицине».
Эти, выполненные в Багдаде и других городах халифата переводы, оказали значительное влияние на западный мир. Достаточно вспомнить общеизвестный факт: пытаясь соединить христианство с греческой философией, средневековые западные богословы использовали дедуктивный метод Аристотеля, с трудами которого познакомились благодаря переводам ибн Рушда, более известного под именем Аверроэса. И не в последнюю очередь благодаря арабскому влиянию американский историк Чарльз Хаскинс имел основания написать, применительно к Западной Европе, о «возрождении XII века». Влияние было, правда, в большей степени персидское, нежели арабское, ибо большинство выдающихся ученых «Золотого века ислама» принадлежали именно к этому народу – врач и философ Абу ибн Сина, математик и астроном Абу-ль-Вафа аль Бузджани, «отец алгебры», а также астроном и историк Аль Хорезми. Примеры можно приводить и дальше.
Поразительно, что даже после взятия крестоносцами Иерусалима и устроенной в нем жестокой резни мусульман, отношения между ними и христианами нередко принимали вполне мирный характер. Вот как об этом пишет испано-мусульманский хронист Ахмед ибн Джубайр, во время путешествия в Палестину в 1184 году: «Христиане взимают с мусульман на своей территории определенный побор, который был установлен с доброго согласия. Со своей стороны христианские купцы платят на мусульманской территории пошлину со своих товаров; между ними существует совершенное согласие и во всех обстоятельствах соблюдается равенство. Воины заняты войной, народ же пребывает в мире. В этом смысле ситуация в сей стране настолько необычна, что и длинное рассуждение не смогло бы исчерпать тему…». Посетивший Иерусалим в 1095 году арабский ученый и мистик Ибн Ал Араби (не путать со знаменитым арабским мистиком XII века), по словам историка Кэрола Хиллебрандта: «Не даёт оснований полагать, что местные христиане страдали от притеснений со стороны мусульманских властителей». И далее исследователь отмечает: «Нет никаких сведений о том, что христианским пилигримам, будь то из Византии или из Западной Европы, препятствовали в посещении святых мест Иерусалима».
Таким образом, обе цивилизации знают опыт мирного сосуществования на культурно-бытовом уровне, причём, в исторический период, когда ни одна из сторон не доминировала в военно-экономическом отношении, несмотря на постоянные войны. Ситуация меняется, начиная с XIII века, после того как исламский мир был ослаблен монгольским вторжением; характерно, что именно в этом столетии родился арабский теолог ибн Таймия, ставший богословом, представлявшим, по словам французского исследователя Анри Корбена, «наиболее враждебную по отношению к философам тенденцию в исламе». Собственно, как произнес в одном из своих выступлений философ Виктор Лега: «От философии в исламе отказались в XII веке», следствием чего стала стагнация, начиная с позднего Средневековья, исламского мира в области науки, что привело его к существенному отставанию от Запада – прежде всего в военно-технической области, непреодоленному и по сей день. С тех пор в исламе фактически прекращается серьезное изучение античной философии.
И как итог: на мой взгляд, самим мусульманам нужно, как бы это парадоксально ни звучит, вернуться в доваххабитское интеллектуальное Средневековье, что может стать для мира ислама трамплином для подлинного культурного возрождения, которое позволит преодолеть отсталость и выстроить добрые отношения с соседними цивилизациями, что, собственно, на современном этапе и происходит в России, среди интеллектуальной элиты которой немало и христиан и мусульман, равно как и людей других конфессий. Кроме того, в последние годы мусульмане, по крайней мере на Ближнем Востоке, сумели убедиться, кто является их подлинным другом, а кто – врагом.
 
Игорь Ходаков, кандидат исторических наук
Источник ruskline.ru
comments powered by HyperComments

Перейти к рубрике РЕЛИГИЯ


Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.