Предел прогресса и его преодоление



Проблемы индустриализации в эпоху цифровой глобализации

 Андрей Светлов

Лишняя буква в BRIC

Экспортно-сырьевая экономическая модель России достаточно хаотично сложилась в 90‑е годы, когда в процессе распада советского экономического пространства и соответствующих ему цепочек создания добавленной стоимости экономические связи стремились замкнуться на внешние рынки, на которых предприятия могли найти устойчивый платёжеспособный спрос. Проще всего такой спрос было найти на сырьё в силу того, что поставщик сырья или полуфабрикатов низкой глубины переработки — всегда крайний в цепочке и не требует её существенной перестройки. В стране, которая была в долгах и критически зависела от притока твёрдой валюты, именно экспортно-сырьевой сектор стал «кормильцем».

Экспортно-сырьевая экономическая модель России достаточно хаотично сложилась в 90‑е годы, когда в процессе распада советского экономического пространства и соответствующих ему цепочек создания добавленной стоимости экономические связи стремились замкнуться на внешние рынки, на которых предприятия могли найти устойчивый платёжеспособный спрос. Проще всего такой спрос было найти на сырьё в силу того, что поставщик сырья или полуфабрикатов низкой глубины переработки — всегда крайний в цепочке и не требует её существенной перестройки. В стране, которая была в долгах и критически зависела от притока твёрдой валюты, именно экспортно-сырьевой сектор стал «кормильцем».

Именно этот американский финансовый поток стал причиной бурного роста в начале 2000‑х Китая, Индии и Бразилии, в компанию к которым финансовые аналитики Уоллстрит затем произвольно определили и Россию, создав ставшую модной тогда аббревиатуру BRIC. Этот мем стал настолько модным, что доморощенные российские геополитики пытались одно время на его основе строить утопические концепции глобальной политики, противопоставляя блок развивающихся стран BRIC «умирающей» «империи доллара». Это было вдвойне глупо. Во-первых, потому что BIC (Бразилия, Индия, Китай) поднялись на созданном финансовой системой США американском платёжеспособном спросе, который был обратной стороной для созданного финансовой же системой США инвестиционного капитала и кредита, пришедшего в эти экономики. Во-вторых, потому что Россия в этой компании — страна даже не вторичная по отношению к процессу распределения американских финансовых потоков, а третичная. Американский спрос ускорял экономический рост Китая, и, как следствие, китайский спрос на сырьё, порождённый ростом Китая, уже поднимал глобальные цены на сырьё и на российский экспорт. Конечно, дополнительным положительным фактором для сырьевого рынка тогда стала американская внешняя политика, на время убравшая Ирак с рынка нефти, но этот фактор был хотя и важным, но второстепенным.

В 2008 году описанная выше финансовая модель стимулирования роста периферии глобальной экономики через финансовую накачку американского ядра и финансирование аутсорсинга перестала работать. Модель «вы — работаете, мы — только потребляем и оказываем вам финансовые услуги», очевидно, не может работать бесконечно при сохранении хоть сколько‑то приемлемого для США отношения национального ВВП к глобальному. Не может просто потому, что для поддержания равновесия в такой модели стоимость финансовых услуг и транзакционные издержки должны расти бесконечно и в финансовой системе неизбежно образование «пробок» в виде слишком сложных цепочек секьюритизации активов. Формальной причиной финансового кризиса 2008 года называют очередной финансовый пузырь, надувшийся тогда в США на дешёвом ипотечном кредитовании. Фактической же причиной стало падение рентабельности аутсорсинга и вывоза американского капитала как следствие роста развивающихся экономик, которые, по мере роста, стали давать всё меньшую доходность и начали замещать иностранный капитал национальным. Этот процесс замещения наиболее активно начался в Китае, и то что раньше было глобальной периферией стало уже не совсем периферией и даже уже совсем не периферией. А американский ипотечный пузырь был лишь следствием того, что постоянно усиливающийся глобальный дисбаланс сбережений надо было чем‑то компенсировать в самих США. Грубо говоря, нужно было создавать всё новые долги, которые надо было «отгружать» на балансы развивающихся стран, порождая финансовую пирамиду, обречённую схлопнуться под собственной тяжестью. Это и случилось в 2008 году.

2008 год достоин особого внимания, потому что именно он высветил принципиальное различие между странами BRIC, особенно между Россией и Китаем. Китайская экономика прошла тот кризис лишь с весьма умеренным торможением роста. Российская экономика пережила тогда худшее падение среди всех стран G20 (глобалистский формат, созданный как раз в конце 2008 года, изначально — для координации преодоления последствий американского финансового кризиса, ставшего глобальным). Именно тогда стала очевидна разница между восходящей индустриальной сверхдержавой, способной заместить в момент кризиса внешний спрос внутренним и внешние финансы — национальными, и сырьевым придатком, абсолютно зависящим от внешнего спроса, с финансовой системой, способной лишь перепродавать дешёвые доллары в форме дорогого рублёвого кредита местным потребителям. Иной системы в России и не могло возникнуть в режиме, когда Центробанк в течение многих лет не проводил суверенной денежной эмиссии — с начала 2000‑х и до 2008 года вся денежная эмиссия в России проводилась под экспортную выручку, а не в соответствии с потребностями развития экономики.

Новая повестка

Кризис 2008‑го поставил в России на повестку дня два вопроса. Первый — об изменении модели денежной эмиссии, которая должна быть отвязана от валютных поступлений и проводиться в соответствии с внутренним спросом на кредиты и реальными потребностями экономики в финансировании. Второй — о реиндустриализации России, хотя бы в формате импортозамещения.

Первый вопрос частично решён, хотя пути решения были тернисты и пройдены не без грубых ошибок. Наиболее ярким просчётом была политика Банка России в 2014 году, повторившая ошибки «плавной девальвации» 2008–2009 гг. Вопрос решён, в основном, благодаря созданию высоколиквидного либерального рынка ОФЗ и механизмов координации политики Банка России, Минфина и крупнейших российских банков с государственным участием. Также немаловажное значение в этих механизмах имеет ВЭБ, который, не будучи формально банком, играет в финансовой системе роль вспомогательного источника ликвидности для проектов с государственным участием, причём ликвидность предоставляется за пределами традиционных регуляторных ограничений. Вопрос эффективности этого механизма в рамках данной статьи не затрагивается, констатируется лишь сам факт того, что государство к 2020 году наконец‑то худо-бедно научилось «печатать» для себя деньги.

Именно благодаря перечисленным выше механизмам Россия очень успешно прошла «коронавирусный» кризис в прошлом году. Мы впервые за всю постсоветскую историю глобальных кризисов упали меньше, чем Германия, которая является нашим соседом в мировой табели по показателю ВВП (исчисленному по паритету покупательной способности). И по прогнозам МВФ, вырастем в текущем году лучше, чем Германия, если «коллективный Запад» не помешает этому своей санкционной политикой. Этот успех был достигнут благодаря согласованной контрциклической политике правительства и Банка России, направленной на поддержку внутреннего спроса и региональных бюджетов в условиях катастрофического, беспрецедентного за всю постсоветскую историю шокового обвала экспорта.

Экономические шоки мы научились выдерживать. При этом надо отметить, что амортизирующим фактором выступили международные резервы Банка России. Без них успешная антикризисная политика была бы невозможна. Учитывая их ограниченность, надо ясно осознавать, что без второй опоры — отечественного производства товаров массового спроса — длительный кризис Россия по‑прежнему выдержать неспособна.

Возрождение отечественного производства — та самая вторая задача, которая была сформулирована по итогам кризиса 2008 года в терминах «диверсификация», «импортозамещение», «создание высокопроизводительных рабочих мест». Без сильного преувеличения можно констатировать, что определённый успех в этом направлении достигнут лишь в агропроме и пищевой промышленности. Кроме того, ускорились темпы перевооружения армии и подновили инфраструктуру. А в остальном — почти всегда справедливо крыловское «а воз и ныне там». Почему? Разберём подробнее.

Закон самоограничения свободного рынка

Производство предполагает разделение труда. Чем сложнее, «технологичнее» производимый продукт, тем «глубже» разделение труда. «Глубина» разделения труда может быть оценена как количество отдельных актов производства, производственных транзакций, которые должны быть выполнены для получения конечного продукта. Транзакция — то, что должно быть выполнено полностью. Шарикоподшипник для вала двигателя автомобиля должен быть сделан полностью. Его изготовление — производственная транзакция, заканчивающаяся контролем качества изделия. Шарики для подшипника также должны быть сделаны полностью, иначе подшипник не будет изготовлен. Это — предшествующая транзакция. Легированная сталь для подшипника должна быть выплавлена в заготовку, из которой будут выточены детали. Для стали должно быть добыто сырьё. И т.д. Это — пример того, что финансисты называют «цепочкой создания добавленной стоимости». Потому что каждая производственная транзакция — это создание цельного компонента, который может быть оценен с точки зрения всех издержек и имеет большую ценность, чем то, из чего он сделан. Соответственно, с коммерческой точки зрения компонент должен стоить дороже, чем составные части, трудозатраты, энергозатраты и прочие затраты на его производство.

Помимо чисто производственных транзакций есть транзакции, связанные с разработкой технологий, доведением продукта до конечного потребителя и огромное множество других, связанных друг с другом процессов, имеющих смысл лишь в контексте существования друг друга. Умирает что‑то одно — страдает весь комплекс. Если в экономике умрёт производство кузовов автомобилей, производители автомобилей должны будут включать импортное звено в свой полный цикл производства, увеличивая свои логистические издержки и валютные риски. Как правило, это ужесточает конкуренцию, и если они к этому не готовы, умирают и они, и упадок высокотехнологичных производств может в ситуации утраты рынков сбыта принять лавинообразный характер, охватывая смежные отрасли, а в ситуации тяжёлого кризиса — всю экономику, что приводит в итоге к утрате самих этих производств, культуры производства, кадровой базы, системы подготовки кадров и в итоге — к упадку системы научнотехнического образования.

Именно это и пережила Россия в 90‑е годы. Восстановить утраченное, а тем более воссоздать на передовом современном уровне — объективно гораздо сложнее, чем создать адекватную потребностям государства финансовую систему. Сектор финансово-банковских услуг структурно гораздо проще современного высокотехнологичного производства.

Главная финансовая проблема тут в том, что длинная цепочка создания добавленной стоимости требует «длинных денег», то есть долгосрочного и устойчивого финансирования по предсказуемой и приемлемой цене кредита. Почему? Это очень просто.

Каждой производственной транзакции соответствует финансовая транзакция, которая финансирует производственную. У каждой финансовой транзакции есть риск и цена риска, которая включается в стоимость денег. При этом есть категории риска, которые включаются в любой кредит. Например, «страновой» риск, связанный с общим состоянием долгового рынка и эффективностью бюджетной политики, отражается на всём кредите в экономике. Если в цепочке создания добавленной стоимости есть трансграничные операции, добавляется валютный риск. Валютный риск связан, в свою очередь, с политическими рисками, рисками внешней торговой конъюнктуры и многими другими факторами. Есть риски качества деловой среды, включая качества защиты собственности, арбитража при разрешении хозяйственных споров и т.п. Есть конкретные риски конкретного производителя компонента. Есть риски изменчивости спроса, специфические как для внутреннего, так и для внешнего спроса. Есть, наконец, финансовые риски, связанные с самим источником финансирования, из‑за которых стоимость фондирования производственных цепочек может меняться.

Со всеми этими рисками существует одна большая проблема: они, в отличие от стоимости, растут по всей цепочке создания добавленной стоимости не по принципу арифметической суммы. Если затраты на производство продукта включают в себя помимо издержек на изготовление продукта просто сумму стоимости произведённых компонентов, и так — по всей цепочке создания добавленной стоимости, то с рисками всё иначе: они складываются, по сути, по закону сложения вероятностей, и если где‑то возникает высокий риск, он немедленно транслируется на всю цепочку, что ведёт к резкому росту стоимости финансирования каждой транзакции. Удорожание кредита, связанное с повышением риска для одного производителя компонентов, немедленно перекладывается на весь процесс, даже если другие финансовые условия не меняются. Например, волатильность валютного рынка транслируется на весь процесс, даже если в процессе есть всего одна импортная комплектующая. Если их много, волатильность усиливает своё влияние на ценообразование так, что требует значительных издержек на страхование валютных и финансовых рисков. А кто это сделает, если никто не контролирует от начала до конца всю цепочку? Производитель конечного продукта? Но его собственная рентабельность и активы просто не позволят ему взвалить на себя такую финансовую ношу, соответствующую всей цепочке.

Если понимать суть изложенного выше механизма лавинообразного роста финансовых рисков при финансировании высокотехнологичных производств в зависимости от роста сложности технологий, становится ясна простая истина: если к планированию высокотехнологичного производства не добавляется финансовое планирование, которое гарантирует финансирование и сбыт на каждом этапе создания каждого компонента, сложное производство в условиях высококонкурентного рынка становится слишком рискованным, а потому — неконкурентоспособным.

Отсюда следует простой закон самоограничения рыночной конкуренции, о котором вам не расскажут верующие в Невидимую Руку Свободного Рынка и её пророка Адама Смита: все высокотехнологичные производства, стремясь контролировать риски, организуются в достаточно замкнутые финансово-промышленные группы, которые, в свою очередь, создают на глобальном рынке олигополии, подавляющие слабых и менее организованных конкурентов. Посмотрите на любой сегмент рынка высокотехнологичных товаров, и вы найдёте на нём лишь единицы глобальных брендов, которые делят рынок. Производители видеопроцессоров — AMD и NVIDIA. Производители центральных процессоров — AMD и Intel. Производители накопителей — Seagate, Western Digital и ещё парочка помельче. Производители операционных систем: Apple, Google, Microsoft. Производители мобильных устройств: Apple, Samsung и еще пара-тройка крупных азиатских брендов, — контролирует в сумме 95% рынка.

Часто одни и те же корпорации успешны в нескольких сегментах, потому что стремятся к полному контролю всего корпоративного цикла производства и сбыта. Так, Apple разрабатывает и сами устройства, и операционные системы к ним, платёжную систему и коммерческую экосистему для них, которая сейчас уже превратилась в основной источник финансирования корпорации, ставшей с некоторых пор нетто-кредитором. Компания имеет собственную фирменную сбытовую сеть, хотя продаёт и через сторонний ритейл, а недавно они решили прийти на рынок процессоров, чтобы начать создавать себе и элементную базу. Они контролируют весь путь своей продукции к потребителю, потому что это слишком важно для их высокотехнологичной продукции, чтобы отдавать это на волю «свободного рынка».

Производители самолётов Boeing и Airbus контролируют львиную долю рынка гражданских самолётов, причём конкурируют они друг с другом, открыто привлекая весь доступный админресурс заинтересованных в них государств. Ради них затеваются тарифные споры и разбирательства в ВТО между ЕС и США. И дело тут не просто в рынках сбыта самолётов. Дело в том, что ни одна из сторон не может себе позволить потерять отрасль самолётостроения, потому что крах такой высокотехнологической отрасли приведёт к лавинообразной технологической деградации экономической системы — слишком много на эту отрасль завязано. Поэтому стороны готовы к тому, чтобы отрасль была планово-убыточной, сидела на государственных субсидиях, но была сохранена. То же самое касается и «зелёной энергетики», кстати. Только недальновидные люди могут подшучивать над тем, во сколько она обходится как бы «помешанным» на экологичности европейцам. Поверьте, европейские банкиры и чиновники не «помешанные» и знают математику не хуже любых других. Соответствующие субсидии, берущиеся из налогов на потребителя, в конечном счёте идут научным школам и целому кластеру смежных секторов экономики, поддерживая цепочки создания добавленной стоимости и развитие технологий в выбранном стратегическом направлении. И это даёт свои плоды: альтернативная генерация становится дешевле. Да, она вряд ли когда‑либо станет эффективнее ядерной энергии, но материалы, созданные по ходу её развития, найдут себе применение во множестве других отраслей, а научные кадры сделают прорывы в смежных отраслях. А субсидии — это просто способ вливания денег в такую точку всего научно-технического комплекса, в которой деньги дадут максимальный мультипликативный эффект, наилучшим образом снизив риски по всей системе. Так, дав в правильное место своей экономической системы десяток миллиардов евро в год, можно сэкономить сотню миллиардов в год, например, на стоимости страхования валютных рисков при покупке иностранных компонентов. Не говоря о том, что по ходу дела это создаёт рабочие места и финансирует развитие технологий.

Это называется «осознанная государственная финансово-промышленная политика».

Множество небольших производителей и высокая конкуренция — это признаки рынка сравнительно простых в производстве товаров. Таким рынком является, например, рынок пищевых продуктов. Однако и там есть свои риски, связанные, например, с обслуживанием импортных упаковочных линий. Но для всей создаваемой там добавленной стоимости эти риски сравнительно невелики, и производители их легко «тянут» сами. Именно поэтому импортозамещение в пищевой промышленности достаточно просто, и оно идёт. А вот импортозамещение в сфере, например, производства процессоров или сложных IТ-продуктов — это совсем другое, более сложное дело, требующее непосредственного и чуткого участия государства. Если, конечно, государство реально имеет цель добиться успеха в этих производственных сегментах.

Рыночный предел технологического процесса

Подведём промежуточные выводы:

1. На любом свободном рынке по мере роста сложности производства и удлинения цепочек создания добавленной стоимости возникает фундаментальный предел роста сложности производства из‑за лавинообразного роста финансовых рисков и, как следствие, роста стоимости финансирования и транзакционных издержек.

2. Достижение предела сложности останавливает рыночно оправданный научно-технический прогресс.

3. Следствие 1 из пункта №2: при прочих равных больший рынок может естественным образом поддерживать научно-технический прогресс дольше, и это и есть главный драйвер процесса глобализации, который суть — процесс создания максимально большого по объёму свободного рынка.

Сильные рынки поглощали слабые в ходе колониальной и империалистической экспансии в последние столетия, и это — естественный процесс глобального роста в рамках свободнорыночных механизмов. Поглощали просто в силу того, что обеспечивали технологическое и, как следствие, военное превосходство участникам сильных рынков.

Однако увеличение масштаба рынка увеличивает транзакционные издержки, а увеличение масштабов влияния субъектов друг на друга увеличивает различные риски. При прохождении некоей точки оптимума свободный рынок должен фрагментироваться либо снова по географическому принципу (обратный рост протекционизма), либо по картельному принципу (когда лидеры рынка гласно или негласно делят его).

4. Следствие 2 из пункта №2: прогресс может продолжаться в условиях той или иной формы ограничения свободного рынка при условии эффективного планирования и перераспределения ресурсов в развивающиеся отрасли.

Предельной формой такого ограничения свободного рынка можно считать советскую модель государствасуперконцерна, в котором была предпринята первая в истории попытка реализовать полное финансово-промышленное планирование всех производственных процессов и сбыта. Оценка результатов этого исторического эксперимента выходит за рамки этой статьи, но стоит отметить, что «нерыночный» СССР несколько десятилетий успешно конкурировал в жизненно важных отраслях с гораздо большим по совокупным доступным ресурсам рынком развитых капиталистических стран, объединившихся в ГАТТ (впоследствии ставшим ВТО) после Второй мировой войны. Также методы планирования, используемые в СССР, были взяты на вооружение японскими, а затем и корейскими корпорациями, сформировавшими на их основе финансово-промышленные группы («кэйрэцу» и «чеболи»), долгое время служившие ядром соответствующих экономик, обеспечив им бурное развитие в период стагфляционного кризиса 70‑х годов в США, когда американская экономика, упёршаяся в естественные ограничения доступного ей рынка, переживала не лучшие времена.

На современном глобальном рынке ограничения свободной конкуренции, необходимые для поддержания требуемого для развития уровня сложности, устанавливаются либо олигополиями, либо в партнёрстве корпораций с государствами в форме протекционизма, реализуемого национальной промышленной политикой. При этом очевидные преимущества в проведении политики протекционизма имеют государства, контролирующие большие по капиталоёмкости и по количеству потенциальных потребителей внутренние рынки. И очевидным лидером в проведении подобной политики пока что выглядит Китай. Неслучайно новая американская администрация снова подняла вопрос о необходимости «альянса демократий», необходимого для противостояния «тоталитарным режимам», и главной целью такого потенциального альянса американцы называют вовсе не Россию, а Китай. С точки зрения временного решения проблемы излишней конкуренции устремления американцев совершенно ясны: создав единый рынок с ЕС и зависимыми от них странами, как азиатскими, так и странами Западного полушария, с единой финансово-промышленной политикой протекционизма, они создадут силу, сопоставимую с Китаем по демографическому потенциалу и превосходящую его по ресурсному потенциалу. Так, лишая Китай рынка сбыта в США и ЕС, они могут выиграть холодную войну, которую объявили ему уже открыто. Однако это — снова временное решение, возвращающее на новом технологическом уровне в уже известную историческую ситуацию, только в роли СССР теперь выступит Китай.

Кто бы ни победил в этом противостоянии, он столкнётся со всё той же проблемой: рост сложности требует роста ёмкости рынка либо роста качества финансово-промышленного планирования. В пределе — остановка прогресса либо отказ от свободного рынка.

Стоит отметить, что финансовое планирование может идти не только на стороне предложения, о чём уже много сказано в этой статье. Финансовое планирование может идти и на стороне спроса. На самом деле, это первое, за что ухватились американцы, выходя из кризиса 70‑х годов, потому что это — проще. Проще дать денег конечному потребителю, создав таким образом более высокую рентабельность для производителей, что даст им способность справляться с ростом сложности. Если СССР пытался до совершенства довести планирование предложения, США пошли по пути планирования спроса через его кредитную накачку. На выходе из стагфляционого кризиса 70‑х годов в 80‑е ставка долларового фондирования от ФРС была выше 10%. Примерно за 20 лет она упала до нуля по номиналу и в существенно отрицательную область в реальном выражении, после чего с 2008 года денежная экспансия уже шла просто за счёт роста баланса ФРС. Если реальную долларовую инфляцию оценивать честно, по методикам, которые использовались во времена Рейгана, без всяких «гедонистических коэффициентов» и манипуляций с дефлятором (график 1), то со времён краха пузыря «доткомов» инфляция в США почти никогда не опускалась ниже 5%, а сегодня она составляет около 10% годовых при ставке ФРС 0,00–0,25% (соответствующие расчёты можно посмотреть на интернет-ресурсе shadowstats.com).

Но именно такой метод поддержания экономического роста и привёл в результате к «взлёту» Китая в ущерб реальному развитию США, о чём уже было сказано в начале статьи. Спрос стимулировался в США, но конечным получателем средств стал более конкурентоспособный производитель — Китай. Тот, кто просто «печатает» деньги, отдаёт прогресс тому, кто делает вещи. В конечном итоге он теряет возможность «печатать» деньги. Если посмотреть на структуру спроса на федеральный долг США сегодня, можно обнаружить, что основным его покупателем является сама ФРС. А финансовая игра «вы — работаете, мы — печатаем деньги и потребляем» не устраивает сегодня самих американцев, которые поняли, что слишком многое уступили Китаю. Из этого можно сделать вывод №5, в дополнение к сформулированным ранее четырём промежуточным итогам:

5. Эмиссионное финансирование конечного спроса, которое, кстати, в США уже приняло форму прямой раздачи денег потребителям в обход даже финансово-банковской системы (транзакционные издержки которой стали слишком велики) в конечном итоге является просто формой бухгалтерской манипуляции, не решающей проблемы остановки прогресса при росте сложности. Инфляционные последствия такой политики можно скрывать за ложной статистикой, но объективное торможение прогресса и проигрыш глобальной конкуренции в ряде отраслей экономической системе с развитым государственным и корпоративным планированием скрыть нельзя. И «зелёное кейнсианство» Байдена в совокупности с его планом по обновлению обветшавшей инфраструктуры США — суть фактическое признание простой истины: чтобы стать реально богаче, надо реально работать. В краткосрочной перспективе можно украсть чужой труд, обменяв его на «сеньораж» и манипулируя денежным эквивалентом стоимости этого труда, но в долгосрочной перспективе это ведёт к поражению.

Нужен концептуальный ответ на актуальные вызовы

Вернёмся, однако, к нашей любимой стране, самому большому и жизнеспособному обломку СССР, который был сверхдержавой №2 во второй половине прошлого века и, не справившись со своим кризисом роста сложности управления и планирования, был поглощён и разложен более сильным рынком, что и стало финалом рыночной глобализации планеты.

Глобализация состоялась. И тут же упёрлась в глобальные ограничения «свободного рынка». На сегодняшний день кредитная накачка как метод расширения рынка для поддержания роста сложности и технологичности производств себя исчерпала. Прямое печатание денег фактически является введением «инфляционного налога» на глобальные сбережения в пользу поддержания дальнейшего технологического развития. Но обесценение сбережений вымывает средний класс и ведёт к росту социального расслоения, принимающего в глобальном масштабе уже совершенно гротескные формы. Тогда зачем и для кого прогресс?

С другой стороны, усиление планирования и государственного контроля с переходом его в глобальный контроль в пределе, весьма вероятно, спровоцирует кризис управления, подобный тому, что был в позднем СССР, только уже в масштабе всей глобальной экономики. Но при этом уже не будет никакого внешнего рынка, который поглотил бы впавшую в подобный кризис глобальную систему, что может привести к совершенно непредсказуемым и хаотичным процессам её дезинтеграции. Правда, если она сумеет законсервировать себя, нас может ждать будущее, в котором мир начнёт меняться очень медленно. Как, собственно, это и было до начала научно-технического прогресса и финансово-промышленной глобализации. Может быть, рынок породил её, рынок и убьет её?

И как же нам в России в этой ситуации всё‑таки решить проблему реиндустриализации нашей экономики, которая становится ещё более актуальной в рамках тех перспектив, которые вырисовываются при анализе существующих глобальных трендов?

Концептуальный ответ: нужно принципиально и надолго найти решение проблемы роста сложности управления производственными процессами, цепочками и соответствующими рисками. Без решения этой проблемы ни создание дешёвого долгосрочного кредита, ни регуляторные улучшения, ни улучшение пресловутого бизнес-климата, которое некоторое время считалось панацеей, не даст России никаких долгосрочных конкурентных преимуществ. Мы слишком малы рядом с гигантами, с Китаем и потенциальным альянсом «коллективного Запада», чтобы представлять из себя что‑то самостоятельное на том глобальном рынке, который есть и свобода которого сокращается. И логика естественного самоограничения свободы глобального рынка не позволит нам стать рядом с ними сколько‑нибудь значительными индустриальными игроками в высокотехнологичных индустриях, за исключением тех, в которых мы уже исторически заняли сильные позиции: в космической, ядерной отраслях, в производстве вооружений. Значительными игроками мы можем быть лишь там, где мы уже реально контролируем значительную долю рынка. Например, мы можем влиять на ценообразование на нефтяном рынке совместно с ОПЕК, потому что мы контролируем значительную часть добычи. Здесь мы преуспели в рамках той же картельной логики, в которой преуспевает любая другая олигополия производителей. Это всё, что нам дано на существующем, исторически сложившемся глобальном рынке.

Этот рынок сломался. Несите другой!

Что такое рынок? Это среда, в которой осуществляются производственнофинансовые транзакции, стоимость которых сегодня растёт с ростом сложности, останавливая научно-технический прогресс. Кстати, многие ведь заметили определённое торможение прогресса, которое началось ещё с 60‑х годов прошлого века. С точки зрения фундаментальных физических основ технологий человечество ведь всё ещё эксплуатирует базовые открытия квантовой электроники того времени, и никаких новых качественных прорывов, которые могли бы быть использованы в технологическом прогрессе, с тех пор не было. Есть лишь оттачивание до новых уровней совершенства того, что было ранее.

Есть конспирологически обоснованное мнение, что прогресс намеренно тормозится некоей злокозненной глобальной элитой, которая боится, что прогресс разрушит её глобальную власть. Однако проблема банальнее: в рамках свободного рынка и сложившейся на нём в процессе развития системы кредитного финансирования прогресс естественным образом тормозится по мере роста сложности производств, и в этом процессе торможения, сопровождающегося ограничением конкуренции, в итоге устанавливается некое равновесие, в котором конкуренция снижается до минимума, в идеале — до конкуренции двух ключевых производителей (AMD против Intel, Microsoft против Google, Airbus против Boeing и т.п.), а прогресс сводится к малым улучшениям. Малым в силу того, что значительные изменения сложившихся технологических цепочек начинают нести в себе риски, несопоставимые с потенциальными прибылями от технологических улучшений.

Таков глобальный тупик, в котором мы находимся. Реиндустриализация в этом тупике даже не невозможна. Она просто нецелесообразна. Если допустить, что случится какое‑то глобальное политическое чудо, и в этом глобальном тупике ради нас подвинутся те, кто занимает в нём сейчас больше всего места, мы лишь несколько улучшим своё положение, но не получим перспективы развития.

Нужен выход из глобального тупика. И это вам не «привлечение прямых иностранных инвестиций», это — гораздо сложнее и интереснее. Это — создание нового глобального рыночного пространства, понимаемого как пространство эффективного проведения финансово-промышленных транзакций. В котором транзакционные издержки и риски были бы исчезающе малы по сравнению с теми, которые создают сегодня глобальный рынок и глобальная финансовая система. Это новое рыночное пространство, которое будет внешним по отношению к существующему, должно стать тем самым внешним сильным рынком, который поглотит и переварит существующий. И оно должно быть создано на новом информационно-технологическом уровне. Его сила должна заключаться в самой новой инфраструктуре.

Одним из ключевых IТ-трендов последних лет является тренд на создание интернета объектов, который должен прийти на смену повсеместно распространённому сейчас интернету сайтов, известного под аббревиатурой WWW. Переход к качественно новой архитектуре глобальной информационной сети позволит наконец‑то реализовать родившуюся ещё в начале первого десятилетия XXI века концепцию капитализации информации и «больших данных». Это само по себе уже позволит на время снять ограничения на экономический рост, накладываемые физическим спросом ограничения, которые постоянно порождали в прошлом циклические кризисы перепроизводства, а сегодня породили перманентную стагнацию, в которой рентабельность капитала стремится к нулю, и глобальная экономика находится в «ловушке ликвидности».

Интернет объектов, который объединит в себе данные об объектах и транзакции с объектами и между объектами, в том числе и финансовые, потребует изменения архитектуры денежной системы. По всей видимости, именно с этим связано то, что почти синхронно в Китае, Франции, Швеции, Британии и США центробанки анонсировали работы по созданию цифровых наличных денег, которые не следует путать с безналичными кредитными деньгами. Эта идея разрабатывается и Банком России. Это будут именно цифровые наличные, существующие в отвязке от счетов коммерческих банков, и в этом смысле только они могут быть действенной национальной альтернативой всё более расширяющейся неконтролируемой системе криптовалют, позволив включить цифровые финансовые механизмы непосредственно в цифровые экосистемы.

Роль коммерческих банков и кредитных денег снижается благодаря тому, что всё больше функций в деле финансового обеспечения экономик берут на себя центробанки. Роль систем прямых платежей и соответствующих IТ-технологий и стандартов будет только расти. Сейчас тот, кто контролирует SWIFT, контролирует глобальные платежи, и это даёт неоспоримые конкурентные преимущества США и ЕС, которыми они пользуются в глобальной политике. В будущем, однако, на смену SWIFT придут другие протоколы, стандарты и архитектура. В будущем платежи станут прямыми, что сэкономит экономическим агентам очень значительные издержки, которые сейчас становятся доходами банков.

В будущем не те, у кого наилучшая кредитоспособность, станут эмитентами резервных валют, а те, у кого наилучшая, наиболее технически продвинутая платёжная инфраструктура, легко встраивающаяся в бизнес-процессы субъектов экономической деятельности.

Это понимание лежит в основе стремления американских IТгигантов, таких как Facebook, разрабатывать свои электронные деньги для обращения, в первую очередь в рамках своих интернет-экосистем. IТ-гиганты уже упёрлись в свои пределы роста и в свой «кризис сложности» и ищут для себя выход. Но и частнокорпоративные цифровые деньги будут лишь промежуточным решением на пути выхода из глобального тупика.

Подлинный прорыв совершат те, кто создаст сразу новую полноценную, открытую для любого экономического субъекта объектно ориентированную среду со встроенным в неё готовым платёжным механизмом. Это — как интернет объектов, но шире. В этом интернете объектами станут не только вещи, но и потребители, и производители, и производственные процессы, и будут возможны прямые экономические транзакции между всеми этими объектами на основе так называемых смарт-контрактов, формирующихся и исполняющих транзакции в автоматизированном режиме. Это будет торгово-финансово-промышленный интернет (ТФПИ), который придёт на смену сегодняшнему, именуемому Web 2.0.

Это — окно возможностей для значительного повышения эффективности цифровых технологий за счёт создания системных IТ-решений нового поколения, и это ещё и жизненная необходимость с точки зрения государственной безопасности. Сейчас критическая зависимость России от глобальных цифровых монополий, таких как транзакционная система SWIFT, от разработчиков системных решений в сфере облачных архитектур, — Amazon, Google, от глобальных социальных сетей, ставших одновременно глобальными электронными СМИ, представляет уже угрозу политическому суверенитету России. Причём не только России, но даже стране происхождения этих монополий — США, где они уже сегодня обладают властью, достаточной для критического влияния даже на такие государствообразующие политические процессы, как выборы президента. Это — глобальная проблема, решение которой на национальном уровне может стать глобальным решением.

Появилась очевидная ниша для создания нового цифрового социально-экономического пространства, в котором ограничения существующих сегодня монополистов будут преодолены. Олигополии, сложившиеся в рамках существующего глобального рынка, будут разрушены. Речь идёт о создании новой среды и набора инструментальных средств, которые позволят реализовывать сквозные IТ-проекты. Этой средой и должен стать ТПФИ, который должен прийти на смену устаревающему WWW. Реализация проекта ТПФИ позволит стране не только обеспечить национальную информационную безопасность и суверенитет, но и масштабировать решение, обеспечив себе глобальное лидерство в IТ и цифровой экономике будущего, конкурентоспособность которой будет опираться на резкое сокращение транзакционных издержек, а также затрат на решение проблем кибербезопасности. Именно через это может быть преодолён кризис роста сложности (или углубления разделения труда, если угодно). Именно это нужно для того, чтобы научнотехнический прогресс оставался экономически оправданным в рамках формально сохраняющихся привычных свободно-рыночных механизмов.

ТФПИ позволит перехватить управление в глобальной экономической системе на технологическом уровне, дав возможность его создателям захватить стратегическую инициативу в IТ. Перехват управления на технологическом уровне ведёт к перехвату управления финансами, поскольку деньги уже давно, утратив физическую сущность, стали лишь цифровым инструментом оформления экономических транзакций. Это необходимо для преодоления зависимости национальной финансовой системы от внешнего контроля, в том числе чисто технологического, её ликвидности — от внешнего спроса, а в целом это необходимо для обеспечения финансового суверенитета.

На сегодняшний день это — самый радикальный путь пресловутой «диверсификации экономики». Создание ТПФИ потребует создания организационно-правовых условий для запуска нового глобального интернет-сервиса. Потребуется также привлечение системного финансирования и административно-политическая поддержка. Но, самое главное, для решения этой задачи есть готовые национальные кадры. Россия сильна программистами. Становление сильной национальной IТ-школы — один из немногих постсоветских успехов нашей страны. Глупо не воспользоваться этим ресурсом для создания среды, столь востребованной в будущем для решения всех ключевых задач развития страны. Будет такая среда — будет и реиндустриализация, и диверсификация, и импортозамещение, потому что в эту среду естественным образом перетекут необходимые для всего этого ресурсы.

Лидерство обеспечивается технологиями. У России есть потенциал для решения задачи достижения лидерства в IТ и в строительстве интернета объектов и платёжных систем нового поколения. Дело — за государственной волей, потому что такая задача хотя и должна решаться с привлечением основных будущих акторов разрабатываемой национальной цифровой экосистемы — крупнейших национальных провайдеров, мобильных операторов, банков, — не может создаваться как коммерческий проект в узко-коммерческих интересах. Эта задача должна решаться в рамках национального проекта создания цифровой экономики.

Источник:  zavtra.ru 
Заставка:  pixabay

Перейти к рубрике ЭКОНОМИКА



Если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.