«Меня называли мастером рикошета…»



О книге воспоминаний 99-летнего полковника в отставке Н.П. Пудова
Николай Черкашин

Есть книги, написанные ради славы. Есть книги, написанные ради денег. А есть книги, написанные для того, чтобы помнили… Александр Герцен в свое время задавал риторический вопрос: «Кто имеет право писать воспоминания?». И сам же отвечал на него: «Любой человек. Ибо у всякого другого человека есть право их не читать». Однако не читать воспоминания полковника в отставке Николая Петровича Пудова невозможно. Они написаны на живом, пережитом автором материале нашей новейшей истории.

Нет нужды говорить, какое это подспорье для историков – семейные хроники. Но ведь это еще и увлекательное чтение для вдумчивого читателя, который откроет для себя еще один взгляд на свое время и своих современников. Тем более что книга написана искренне и просто хорошим русским языком. Так же, как без каждого из нас народ не полон, так же и без этой книги россиеведение тоже не полно. Тем более что в известные годы наше родоисчисление было прервано агрессивными идеологическими императивами. Люди сжигали свои родословия, дневники, фотографии предков, чтобы не попасть в число «социально чуждых элементов». Даже правнук великого поэта Александра Пушкина – Григорий Григорьевич Пушкин узнал о своем великом прадеде лишь в зрелые годы. До этого от него таили его дворянское происхождение, которое могло повредить ему в советской жизни. Но если с дворянскими генеалогическими древами еще можно разобраться, они ведутся из века в век, невзирая даже на исторические катаклизмы, то о крестьянском родословии говорить не приходится. Это редчайшая вещь! В лучшем случае сведения о своих прапрапрадедах передавались из поколения в поколение устно, и довольно часто эта устная летопись обрывалась со смертью памятливой бабушки. Но как это важно, знать тех, кто незримо и немо уходят у тебя за спиной в глубину веков, кто дал тебе частицу своей крови, своего опыта, своей памяти!

Работать с Николаем Петровичем Пудовым легко и трудно. Легко, потому что все, о чем он рассказывает за чашечкой кофе, предельно понятно для человека, знающего военную жизнь не понаслышке. К тому же мне весьма знакомы те места, где воевал Пудов: и Крым с Севастополем, и Белоруссия, и его бывшие плацдармы в Польше и Германии.

Работать трудно, поскольку память столетнего ветерана изрешечена пробоинами, как орудийный щит под хорошим обстрелом. Тем не менее Николай Петрович легко называет тактико-технические данные своих гаубиц, боеприпасов к ним, калибры, дистанции – все это впечатано в его сознание навечно.

Впечатляет духовная сила этого человека: столетний чудо-богатырь, родом из можайского села, родом с легендарной смоленской земли, – он живое воплощение строк Твардовского:

То серьезный, то потешный,
Нипочем, что дождь, что снег, —
В бой, вперед, в огонь кромешный
Он идет, святой и грешный,
Русский чудо-человек…

Вот и Николай Пудов шел в бой всем смертям назло, и сейчас стоит все на том же: наперекор всем возрастным хворям, мировой пандемии – воистину русский чудо-человек.

15-летний капитан – это художественный вымысел. А вот 19-летний лейтенант во главе своих бойцов – подлинная реальность. Вот он сидит передо мной тот, самый юный во всей РККА командир, который принял войну в свои, столь несерьезные годы. Принял, возмужал, прошел полстраны и пол-Европы вместе с армией победителей.

Вот несколько отрывков из его фронтовых воспоминаний.

***

Николай Петрович Пудов:

Меня называли «мастером рикошета». Знал я это дело и любил применять на практике. Рикошет – это когда снаряд не врезается в землю, а отпрыгивает от нее… Очень эффективный вид огня – снаряд разрывается в воздухе, как шрапнель, и радиус поражения увеличивается в разы. От осколков не спасет ни окоп, ни траншея…

А еще мы отрабатывали «огневой вал». Это довольно опасный вид артогня, он требует большой точности и слаженности в действиях артиллерии и пехоты. Суть его в том, чтобы наступающие цепи шли по безопасной кромке, которая отделяет их от разлета наших осколков. В таком случае враг не может приподнять голову и вести прицельный огонь. Мы прижимаем немцев к земле, а тем временем наша пехота прыгает в траншеи первой линии обороны. И мы переносим свой артогонь на несколько сот метров вглубь вражеской территории. Если все делать правильно, то успех наступления будет обеспечен с минимальными потерями… Практика «огневого вала» существовала и до войны, но отрабатывалась далеко не везде и не всегда. А огонь вели 2–3 орудия, да и в атаку поднималась в лучшем случае рота. Показуха была… Война научила, как воевать… В 43-м году «огневой вал» был очень востребован – мы наступали по всем фронтам. И огонь вели уже не двумя-тремя стволами, а всеми батареями полка. Возможно, именно тогда и написал Александр Твардовский свою хвалу нашим пушкарям:

Не расскажешь, не опишешь,
Что за жизнь, когда в бою
За чужим огнем расслышишь
Артиллерию свою.

Воздух круто завивая,
С недалекой огневой
Ахнет, ахнет полковая,
Запоет над головой.

А с позиций отдаленных,
Сразу будто бы не в лад,
Ухнет вдруг дивизионной
Доброй матушки снаряд.

Насчет «доброй матушки» это уже про нас, про тяжелую артиллерию… На вооружении нашего 25-го корпусного артиллерийского полка, а потом и артиллерийской бригады состояли 122-мм и 152-мм гаубицы.

122-мм гаубица образца 1938 года М-30 стала самой массовой советской гаубицей периода Великой Отечественной войны. Данное орудие серийно производилось с 1939 по 1955 год и состояло, и до сих пор состоит на вооружении некоторых стран. Данная гаубица принимала участие почти во всех значимых войнах и локальных конфликтах XX века. По мнению ряда артиллерийских экспертов, М-30 смело можно отнести к одним из лучших образцов советской ствольной артиллерии середины прошлого века.

Наше орудие по достоинству оценили даже немцы, которым на начальном этапе войны удалось захватить несколько сотен гаубиц М-30. Они приняли орудие на вооружение под индексом тяжелая гаубица 12,2 cm s.F.H.396(r), активно используя их на Восточном и Западном фронте.

Начиная с 1943 года для этой гаубицы, а также некоторых других образцов советской ствольной артиллерии того же калибра, немцы даже развернули полноценное массовое производство снарядов.

Сапун-гора

«Штурм Сапун-горы — утверждает энциклопедия, – это одна из выдающихся битв времен Великой Отечественной войны. Советскими войсками был произведен прорыв сильнейших и многочисленных неприятельских оборонительных сооружений на окраине Севастополя. Битва завершилась уничтожением вражеских войск и победой героических воинов страны Советов. Весной 1944 года под Севастополем была поставлена завершающая точка в оккупации Крыма. Никогда еще за всю историю войн немецкие войска не испытывали такое унизительное состояние поражения перед союзниками».

Основной целью немецкого соединения была эвакуация войск из Севастополя и поддержание морских связей с Румынией, суда которой обеспечивали немецкие войска на Крымском полуострове. А для этого было необходимо любыми способами сохранить боевые позиции на высотах Сапун-горы и Сахарной головки. Именно они закрывали бухты Севастополя от прицельного огня.

Главной же целью Красной армии было освобождение Севастополя, равно как и уничтожение всех вражеских войск на территории Крымского полуострова. После первой неудачной попытки штурма Сапун-горы командование основательно занялось подготовкой ко второму штурму. Со всего полуострова стягивались войска, артиллерия пополнялась более мощной техникой, запасались боеприпасами.

К наступлению готовились три советские армии из состава 4-го Украинского фронта под командованием генерала армии Федора Толбухина: 2-я гвардейская под командованием генерал-лейтенанта Георгия Захарова;

51-я армия под командованием генерал-лейтенанта Якова Крейзера и

Отдельная Приморская армия под командованием генерал-лейтенанта Кондрата Мельника.

Сапун-гора – ключевая позиция немцев в обороне Севастополя. Ключевая – и этим все сказано. Возьмем Сапун-гору – ключ к Севастополю получим. Это понимал каждый, кто готовился к штурму.

Немцы использовали наши ДОТы и траншеи, которые были здесь вырыты еще в начале войны нашими войсками. Очень удобно – все амбразуры смотрят на наступающих. А наступающие – это мы.

Ставят мне боевую задачу. Тут, кто под руку начальству подвернулся, тому и ставят. На сей раз подвернулся я. «Вы должны подавить этот ДОТ. Он перекрывает передвижение нашей пехоты». Всматриваюсь в карту. Мама родная… Да это же верная гибель! Бить по ДОТу надо прямой наводкой из лощины, которая с трех сторон окружена и простреливается немцами. Успеть бы пару залпов сделать – сметут! Но делать нечего, приказы не обсуждаются, тем более – боевые. Построил батарею. «Так, мол, и так, ребята! Пришел наш час… Бой будет решительным, но коротким, как на крейсере «Варяг». Поэтому всем переодеться в чистое».

Еще раз вглядываюсь в карту, как в шахматную доску. Жестокая игра пойдет: размен фигурами – за ДОТ жертвуют нашей батареей.

Выдвигаемся, тягачи впряглись в орудия, заревели моторы – поехали. Сосредотачиваюсь на главном: только бы успеть по ДОТу врезать, хотя бы залпа три дать фугасными – по амбразурам. Может, и замолчит ДОТ?..

Тут, как у Пушкина в «Руслане и Людмиле»: торчит посреди поля бетонная башка – в Севастополь не пускает, и надо ее срубить. А батарея наша – как витязь на распутье: направо пойдешь – убитому быть, налево – то же самое. А уж прямо поедешь, так это прямо в лоб, в орудийные щитки…

В общем – обстановочка. Хоть бы прикрытие дали! Не дали… Одно у нас прикрытие – орудийные щитки да силы Небесные. А помирать не хочется – май в Крыму – самая благодать. Все в маках, а мне кажется – кровью все вокруг забрызгано. И все вокруг поет, заливается, несмотря на пальбу. Обидно, конечно – столько провоевали, уже и войне конец виден, а тут – на тебе! – черный жребий выпал. Ревут мои «буссинги», катит батарея на свою последнюю позицию…

Но ведь есть же Господь на небе! А может, мама отмолила меня… Догоняет батарею мотоциклист-посыльный и сообщает: «Отбой! Задачу не выполнять! Немцы ДОТ оставили». Вот так, стремительно порой менялась обстановка. На войне как на войне!

Вошли в Севастополь 9 мая. Как победу в этот день напророчили! Всего за годы войны навидались, но такого не видел: сплошные руины, каменные коробки, скелеты домов, ободранные до живой древесины деревья… Конечно, тут и наши снаряды свой след оставили… И все равно, даже в руинах Севастополь был красив. Сквозь пробоины в стенах, сквозь пустые глазницы окон ослепительно голубело море…

Встали лагерем в ожидании переброски на материк. А вокруг пленные румыны шастают, и столько их, что никаких конвоиров не хватает. Пошел как-то на родник за водой, а навстречу по горной тропе дюжина румынских солдат с полными ведрами идет, и один из них меня оттолкнул. Вот такой наглости стерпеть не смог – ах ты гад, ты же пленный, а русского офицера толкаешь: как врезал ему рукоятью пистолета – тот с копыт. Все остальные тут же посторонились, стали во фронт, честь отдают. Ну, что тут скажешь? Рабская психология, только силу понимают!

***

К концу войны людские мобресурсы были так истощены, что стали призывать на фронт даже уголовников из трудовых лагерей.

Так и мой дивизион инструментальной разведки однажды пополнили блатной братией. Все, как в песне: «Их было двенадцать разбойников» и с ними «атаман Кудеяр». Не знаю, какими разбойниками они были на воле, но по лицам – ворье и жулье, это уж точно. А «атаман Кудеяр» – типичный пахан, одетый хоть и в солдатскую форму, но пошитую из добротного офицерского материала.

И вместо кирзовых сапог щеголял хромовыми. В первый же день он подошел ко мне и ухмыльнулся:

– Ну, что, капитан, дивизионом вместе будем править?

Я слегка опешил, но быстро нашелся:

– Правят биндюжники своими колымагами, а дивизионом командуют. Вместе будем от пуль кланяться, а уж с остальным я как-нибудь сам справлюсь.

– Ну-ну, ни пулям, ни начальству я никогда не кланялся, и впредь не буду! Сказанул и ушел к своей банде. Все его двенадцать солагерников готовы были выполнить любое его приказание. Вот уж точно – «чертова дюжина»! И справиться с этой группой практически было невозможно. Разбить ее по батареям? Все равно будут якшаться и слушаться своего пахана больше, чем прямых командиров. Доложить командиру бригады, мол, так и так, вместо пополнения бандитов прислали. Но комбриг известно, что скажет: «Перевоспитывайте – на том вам и дисциплинарный устав даден. Других людей у меня нет!». Перевоспитаешь их тут! Как волка не воспитывай, все равно в лес убежит. Да еще и тяпнет при случае. И эта братва при первом же удобном случае пулю в спину пустит или финку в бок всадит – у каждого ножи, штыки, заточки – в лагере все это запретно, а здесь вроде как бы для рукопашного боя.

Ну, ладно. Пошел я как-то на передний край рекогносцировку проводить. И пахана с собой взял:

– Раз в командиры рвешься, идем на рекогносцировку.

Спустились в траншеи. А там, с той стороны, немецкий снайпер работал. Идем, пули посвистывают, я пригибаюсь, а пахан – нет, гордыню выказывает. Ну, ладно – все до поры до времени. Выходим на участок, где можно пройти, только пригнувшись почти до самой земли. А он как на параде шагает. Даже каску не надел. Ну и снял его снайпер в один момент! Пуля висок прошила – и труп на дне траншеи. Вызываю его братию – забирайте своего пахана. Унесли, и тут же без вожака присмирели, точнее, затаились до поры до времени. И ведь дождались своего часа!

Закончилась война. Мы стояли под Берлином в городе Ратенау. Нашу артбригаду расформировали. Мне поручили организовать сдачу оружия, а также сдать Боевое знамя в штаб корпуса. Все сдал, все исполнил. Меня назначили начальником полковой школы. А личный состав остался за штатом, то есть без должностей, без дела. Ну, и паек соответственно урезали. И тут прошел слух, что какие-то солдаты грабят пригородные поезда, идущие в Берлин. Входят эдакие молодчики в вагон с двух сторон, и давай чистить пассажиров. Просто бедствие какое-то – и раз, и два, и три… И главное, какую тень они на нас, победителей, бросают. Подозревал я, что без моих «орлов» дело не обошлось.

Тут за дело взялись особисты. Переоделись в штатское и сидят в вагоне вместе с пассажирами. И тут налетчики. Не ожидали они, что нарвутся на людей с оружием. Взяли их всех. И оказалось: те самые «зэки», что прибыли к нам с пополнением. И поехали они снова в те места, откуда призывались…

О заградотрядах. Сколько ужасов и всякого вранья понаписали о них те, кто пороха не нюхал, и о войне знает из третьих уст – понаслышке. А теперь я скажу, как фронтовик с сорок первого года: заградительные отряды были нужны, и они делали благое дело. Еще раз повторю: никто не косил из пулеметов отступающих бойцов. Вот то, что я лично видел. Лето 1942-го… Бегут с поля боя красноармейцы – в полной панике, в животном безумстве. Какой-то майор-пехотинец с наганом в руке пытается их остановить. Стреляет сначала в воздух, кричит, матерится… Все бегут мимо него. Тогда он стреляет в ближайшего солдата. Тот падает, а драп продолжается. Еще одного стреляет – бесполезно… Так вот, чтобы таких расстрелов сгоряча не было, стояли заградотряды. Тут уж мимо точно не пробежишь – остановят, направят в сводную роту из таких же беглецов и снова в бой или в оборону. Расстреливали только самых оголтелых паникеров, которые увлекали за собой других… Мне тоже приходилось останавливать беглецов. Не могу назвать их дезертирами, поскольку они не прятались, а сдавали позиции. Это другое. Они же потом их и отбивали.

Так вот, бежит толпа красноармейцев. Я перекрываю им путь вместе со своими бойцами. Мы не стреляем, мы просто ставим им подножки. Они падают и… приходят в себя, ударившись о землю. Главное – сбить панику. Встают, чертыхаются, отряхиваются – но все делают осмысленно, в глазах исчезает безумие… Всё – с ними можно снова воевать, ставить в строй.

И никаких наганов, расстрелов, крика, крови, мата… Вот так и воевали поначалу.

***

1945 год. Войска нашего 1-го Белорусского фронта успешно продвигаются вперед – уже по территории Германии. А мы еще в Польше. Но немцы еще взбрыкивают преотчаянно. Не расслабишься. Еду со своим замом, старшим лейтенантом Фесенко, на «виллисе», вдруг впереди – немцы! Человек двадцать пять с автоматами. Стоят, но не стреляют. А нас трое. На всякий случай достаю пистолет. Если что – продадим свои жизни дорого. Подходит к машине обер-лейтенант и на ломаном русском объясняет, что они сдаются в плен. Но в плен хотят попасть именно к русским, а не к полякам. Были наслышаны, что поляки относятся к немцам очень жестоко. Куда их девать? Что делать? Прошу у обер-лейтенанта листок бумаги, тот вырывает страничку из полевого блокнота. Рисую схему местности, где найти наших, и подписываю: «Эти немцы сдались в плен. Капитан Пудов». Офицер доволен, я тоже. Расходимся без проблем: они на восток, а мы на запад.

***

Последний бой… Наш 1-й Белорусский фронт придвинулся почти к самому Берлину. 2 мая сдался в плен генерал Гельмут Вайдлинг, военный комендант Берлина. Однако уличные бои продолжались еще пару дней. Но самое главное – к Берлину рвалась на прорыв блокады 12-я армия вермахта, которой командовал генерал Венк. По приказу Гитлера она должна была совершить марш-бросок из Австрии, и, слепо выполняя приказ уже мертвого фюрера, 12-я армия изо всех рвалась к Берлину. Мою батарею развернули на запад, чтобы встретить огнем противника.

Немцы очень хорошо подготовились к обороне. На перекрестках лежали штабеля фаустпатронов. Мы тоже ими пользовались, стреляли по окнам, в пригородах, по подвалам кирпичных домов, откуда вели огонь… Нужно было выкуривать немецких автоматчиков. Мы все время перемещались с места на место. Нам выдали карты Берлина и окрестностей с названиями населенных пунктов и улиц на немецком и русском языках. Одну из таких карт я храню до сих пор, как «сертификат» на победу. Вот она, почернела даже, это потому, что я ее за голенищем сапога носил.

Седьмого мая наша бригада вышла к неширокой речке, что на юго-западе от Берлина. Название уже и не вспомню. Сколько таких речек форсировали за войну…

Заняли огневую позицию: четыре 152-миллиметровые гаубицы и человек сто батарейцев. Готовимся к бою.

12-я армия уже была сильно рассеяна, мы теперь имели дело с отдельными батальонами. На противоположном берегу – километрах в двух-трех зарывались в землю две или три роты. В бинокль хорошо видел, как они окапываются… Командир стрелкового батальона сказал мне: знаешь, война вот-вот закончится, а нам нужно переправиться через эту реку, без потерь не обойтись. Жаль бойцов терять под самый конец войны…

Я его обнадежил: «Не горюй, у нас полно боеприпасов, положись на меня, а там видно будет…». Изучаю немцев в бинокль. Смотрю: у них ни дзотов, ни бункеров, прячутся за кустами, окопавшись на песчаном склоне. Ну и врезал я по ним рикошетом!

Светило солнце. Мы начали около восьми утра и стреляли приблизительно полчаса. Это были мои последние выстрелы на войне. Затем мы вброд перешли реку. Не прозвучало ни одного выстрела. Мы обнаружили около двух десятков убитых. Немцы отошли, а наши пехотинцы преследовали их какое-то время. Во время этого преследования от выстрела снайпера погиб командир одной из рот. Вокруг – торжество: Победа – все ликуют. А у нас похороны… Слава богу, последние…

***

Восьмого мая мы пришли в какую-то деревню на Эльбе. Там было несколько пивных, а в них полно переодетых военных. Все уже были в гражданском, но, судя по осанке, это были офицеры. Я не занимался расследованиями, это дело особистов. Бюргеры спокойно сидели в своих пивных, пили кофе, они уже не были противниками. Переодетые солдаты — это не противник. Хорошо помню, что немцы были очень запуганными. В населенных пунктах везде были плакаты: огромное ухо — мол, враг подслушивает — и красноармейцы с окровавленными когтями вместо ногтей. Это запугивание ужасным образом отразилось на психике немцев. Многие хотели бежать, но куда?

Многие города обезлюдели. Иду по такому городу-призраку, а на улице перед пивной лежит старая женщина с тарелкой в руках. Мы вошли в дом: за столом сидят три маленькие девочки и молодая женщина, все мертвые. Мать их отравила и себя тоже. Как такое возможно?

Они думали, что придут звери. Лишь после войны немцы поняли, кем мы были. В России есть правило: лежачего не бьют. Зачем мне было мучить женщин и детей? Ненависть, что накопилась в нас за годы войны, ослабла. Конечно, были мстительные люди, особенно среди тех, кто потерял родных и близких. Но за грабежи и изнасилования строго наказывали, во всяком случае, в моих частях.

***

В тот же день поступил приказ двигаться в сторону Берлина. Война официально кончилась. Ночь на 9 мая мы провели в каком-то лесу в 15 километрах к востоку от Эльбы, там у нас был штаб бригады. Ночевали в шалашах.

***

Не столь давно корреспондент популярного немецкого журнала «Шпигель» брал интервью у Николая Петровича Пудова. Корреспондент спросил его:

— Где вы были, когда Гитлер покончил с собой?

— Гитлер меня как командира батареи не особенно интересовал.

— А кто вас интересовал?

— Противник. Где противник? Куда нам стрелять? Кто стоит у нас на пути?

В этом весь Пудов.

Биографическая справка:

Николай Петрович Пудов родился 12 декабря 1921 года в деревне Поповка Можайского района Московской области в крестьянской семье.

В 1939 году окончил 10 классов средней школы, после чего добровольно поступил в 1-е Московское артиллерийское училище, которое окончил в мае 1941 года, получив специальность фотограмметрист-дешифровщик артиллерийской инструментальной разведки. По окончании училища был направлен в Закавказский военный округ, где проходил службу в должности командира топографического взвода 25-го корпусного артполка.

Принимал участие в параде на Красной площади 1 мая 1941 года.

С сентября 1941 года принимал участие в боевых действиях Северо-Кавказского фронта при оборудовании оборонительного рубежа под Махачкалой. Затем участвовал в десантной операции в Крыму.

С мая 1942 года в составе Отдельной Приморской армии принимал участие в обороне Новороссийска, в освобождении Кубани, Таманского полуострова, прорыве «Голубой линии» немцев. После ранения и излечения в госпитале назначен командиром батареи 62-й артиллерийской бригады, в составе которой освобождал Крым, Севастополь, участвовал в операции «Багратион», а затем после форсирования Вислы и Одера – в Берлинской операции.

Войну закончил 7 мая 1945 года на реке Эльба командиром батареи 62-й артиллерийской бригады в звании капитана артиллерии.

После войны продолжил службу в Советской армии. Перешел в противовоздушные войска. Исполнял обязанности командира полка, прослужил 10 лет в штабе ПВО Бакинского округа. Вышел в отставку в звании полковника.

Специально для «Столетия»
Фото  stoletie.ru
Заставка: Капитан Николай Пудов. Когда закончилась война… stoletie.ru
Источник:  stoletie.ru

Перейти к рубрике ЧЕЛОВЕК



Если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.