Русь последняя



философские аспекты единоверия

Момент единоверия 

В настоящий момент тема единоверия приобретает особенное значение в силу целого ряда исторических, политических и культурных обстоятельств. Прежде всего это обусловлено крайне напряженными отношениями с Вселенским патриархатом и событиями на Украине, которые из-за существенных геополитических трений между Москвой и Киевом привели к новому расколу. Вселенский патриарх Варфоломей (снова, как неоднократно уже было в русской истории) учредил в Западной Руси (сегодня на Украине) отдельную структуру, не подчиняющуюся Русской Православной Церкви и напрямую зависящую от Фанара. Такое обострение отношений с Константинопольским патриархом в начале XXI века заставляет пристальнее вглядеться в историю отношений между русской и греческой церквями, а это, в свою очередь, напрямую затрагивает причину и явление русской автокефалии, провозглашение доктрины «Москва — Третий Рим» в конце XV века, помазание в 1533 году русского великого князя Ивана IV на царство, а затем бурные события Смутного времени, установление династии Романовых и, наконец, церковный раскол XVI века, в котором греческие патриархи сыграли ключевую роль, когда на соборе 1666-1667 года одновременно были отвергнуты обе ветви русского мессианства: новообрядческая в лице низложенного Никона и старообрядческая в лице Аввакума и его последователей.

Единоверие ставит своей целью восстановление единства русской церкви, преодоление раскола и возврат к дораскольному положению дел. Но такая программа в своем обосновании с необходимостью отсылает к глубинным темам: отношения между  русской и греческой церквями, баланса универсального и национального в православии вообще, роли политических и геополитических феноменов в истории и в становлении русской церкви, а шире — проблему Нового времени, западничества и эсхатологических ожиданий, в которых недоверие Западу в целом и неприятие «новин» (инноваций) — прежде всего, в области религии — играли фундаментальную роль.

Всё это заставляет иначе посмотреть на единоверие, которое возникло, как известно, в самом начале XIX века, изначально представляя собой довольно маргинальное течение, призванное лишь облегчить переход старообрядцев в лоно господствующей церкви с допущением некоторых обрядовых послаблений для них.

Но уже через столетие истории единоверия к началу ХХ века его содержание существенно изменилось, и, с появлением таких ярких единоверческих деятелей, как епископы Андрей (Ухтомский) и Симон (Шлеев), оно стало осмыслять это явление намного более глубинно — как историческое воссоединение новообрядцев и старообрядцев, а не просто как присоединение меньшинства, религиозных диссидентов к церкви господствующей. В начале ХХ века, и особенно после издания Николаем II в 1905 году указа о веротерпимости, начинается становление именно философского единоверия, которое складывается как подготовка к великому воссоединению, в котором сами вожди единоверия видели ключевой — эсхатологический — момент русской церковной истории. При этом философия единоверия основывалась не столько на институциональной и организационной стороне, сколько на глубоком цивилизационном анализе русской религиозной и политической истории. И в этом контексте сама провозглашённая цель конечного воссоединения мыслилась в свете осмысления событий этой истории, особой расстановки акцентов и смыслов. Именно поэтому следует говорить о философии единоверия, и именно в этом качестве единоверие может и должно сыграть ключевую роль сегодня, когда в очередной раз русской церкви предстоит дать ясные ответы на основные вызовы: отношения с греками и вселенским патриархом, судьба западно-русской церкви (на Украине), — а также на ещё более масштабные вызовы: Модерна (и модернизации), западной гегемонии и экспансии глобализма, на стремительную утрату русскими своей идентичности и т. д.

Современное единоверие — это довольно незначительное явление, всего несколько приходов при отсутствии собственного епископа, при этом слабо скоординированных между собой. Но, по контрасту с этой институциональной «ничтожностью», именно единоверие представляет собой ту религиозную территорию, где сосредоточены основные смыслы истории русской церкви в её наиболее качественном и глубинном измерении. Контраст между объёмом современного единоверия и потенциально содержащемся в нём историко-религиозном посланием поразителен — именно поэтому следует обратить особое внимание на философию единоверия.

Основные моменты единоверческой философии 

С большой долей упрощения можно свести основные моменты философии единоверия к следующим пунктам.

— Раскол XVI века разделил русскую церковь на две части (новообрядцы и старообрядцы), обе из которых не представляют собой совершенной цельности.

— Автокефалия русской церкви означала перенос вселенского смысла на Москву (Третий Рим) в условиях подготовки к эсхатологической кульминации, а следовательно, несёт в себе непреходящее историософское значение.

— Инновации в новообрядческой церкви проходили под западным влиянием, в котором можно выделить греческий, католический и малороссийский (униатский) компоненты, что ярко видно в истории раскола.

— Синодальный период и, в частности, упразднение русского патриаршества представлял собой, с точки зрения фундаментальных устоев православия, аномалию и находился в противоречии с исконной русской православной традицией.

— Мы живём в условиях наступления последних времен, и если старообрядцы несколько поторопились в своих апокалиптических предчувствиях, то под влиянием западного рационализма господствующая церковь подчас вообще забывала о фундаментальной неизбежности конца времен и приходе антихриста. Единоверие же предлагает восстановить должные пропорции эсхатологических ожиданий. Если старообрядческие согласы и толки постепенно приобрели сектантские черты, разработав еретические формы экклезиологии, господствующая церковь, в свою очередь, обрела некоторые черты фигуры Великого Инквизитора Достоевского, под влиянием огосударствления и западного рационализма превратившись в социально-политический дисциплинарный институт, постепенно утрачивающий собственно духовное, мистическое, трансцендентное измерение. Единоверие же предлагает найти правильные пропорции между горячей ересью и холодной ортодоксией.

Русь воссоединённая 

Представление о дораскольной русской церкви как о чём-то целом, единство чего было необратимо утрачено в обоих ветвях: и в новообрядчестве и в старообрядчестве. А это значит, что единоверие мыслит сближение со старообрядцами не как «присоединение», а как «воссоединение», где не одна часть примыкает к другой, но обе восходят на новую (для них), но вместе с тем общую для обоих корневую платформу. При этом количественный фактор: подавляющее численное превосходство «новообрядцев» и меньшинство староверов, — не должен приниматься в качестве решающего аргумента: в мире духа количество не может быть надёжной основой для признания правоты той или иной «партии». Большинство — включая императора и патриарха (как во время иконоборческой ереси в Византии) — также может ошибаться; а духовная истина также может являться уделом единиц. Поэтому воссоединение следует интерпретировать изначально прежде всего как духовный акт.

Последователь единоверия в русской эмиграции, писавший под псевдонимом «инок Захарий», ссылаясь на некоего старообрядца Филиппа Маркова, так описывал эту фундаментальную идею («Очерки Катакомбной Церкви» // Православная Русь №3, 1948, с. 8):

— Поместные церкви — не вечны. Они рождаются, живут и умирают. Вечна только Вселенская, Соборная Церковь, в состав которой они таинственно входят.

— Подобно многим другим, Православная поместная Церковь в России не была единою в историческом течении времени, как не был единым и народ.

— Россия имела три поместных Церкви:

а) «Русскую»: от крещения Руси до конца патриаршества при Петре Великом.

б) «Российскую»: от учреждения Синода до Собора 1918 года

в) «Территориальную»: от восстановления патриаршества до послания митрополита Сергия 1927 года.

— Связаны эти поместные Церкви между собою единством веры, преемством иерархии и хранением духа Христова, но это разные Церкви.

— Каждая поместная Церковь имеет свое назначение от Господа и при попытке уклониться от него или изменить данные цели умирает. Дочь её, тоже православная, получает от Господа иное назначение.

— Русская поместная православная церковь была организмом, охватывающим весь русский народ и его правительство. Церковь руками народа и правительства строила русское государство, и авторитет её для правительства и народа был непререкаем. Церковь эта умерла при попытке приспособить Божие к требованиям кесаря.

— Российская православная церковь, также поместная, уже не строила сама здания русской государственности. Она получила от Господа иное задание: быть совестью народа и его правительства. Перестав быть таковою, Церковь эта умерла, оставив народ и правительство без совести.

— Священный собор 1918 года положил начало поместной церкви «территориальной». Через собор этот получила родившаяся дочь Российской Церкви новое задание от Господа: быть солью Господней, закваской Царствия Его, ибо пока соль не утратит своего свойства, то независимо от желания окружающие осолятся. Обязательно вскиснет от закваски Божией тесто народа, лишь бы хранилась в закваске сила брожения. Добре выполнила порученное ей Господом эта Церковь. Именно за доброе выполнение и приняла она венец мученический, преданная лжебратией. За молитвы верных чад её Господь свяжет союзом любви и всех тех, кто в муках и страданиях стремится войти в общение с новою «дораскольнической» Церковью.

Такая картина фаз русской церковной истории приблизительна и не претендует на догматический статус, но в то же время отражает определённый — вполне допустимый — взгляд на её толкование. Самое важное здесь — выделенное единство всех фаз, то есть представление о непрерывности и самотождественности самого внутреннего ядра русской церкви. «Брат Захария» называет её «свято-русской церковью». По его мнению, именно такая церковь возрождалась в ранне-советский период в катакомбах под началом епископа Андрея (Ухтомского), тогда как со стороны старообрядцев её обосновывал всё тот же Филипп Марков.

Так, «брат Захария» пишет: «Что же такое она, «дораскольническая», Церковь? Это дочь «территориальной» православной поместной Церкви, получившая от Господа великую цель: вернуться самой и возвратить народ к исповеданию Русской Православной Церкви. Церковь эта называется также «Свято-Русской». Марков был апостолом её, и после ареста и заточения в Челябинской пересыльной тюрьме, где он умер, у него нашлось много единомышленников и последователей. Ими была организована делегация к владыке Андрею (в миру — князь Ухтомский), бывшему в это время в ссылке в Кизил, где владыка Андрей объединил собою ищущих слития старообрядцев и православных. Об этом был составлен «акт воссоединения». Владыка Андрей дал епископов этой новой церкви, безусловно православной.

Церковь эта осталась жива и начала расти. Некоторое время последователей её называли «андреевцами». Церковь сразу ушла в «глубокую пустыню» (в советах не говорили «в подполье») и повела работу, которую можно сравнить разве только с исторической, действительно катакомбной церковью первых веков христианства. Если суждено от Господа когда-либо вернуть Святую Русь на потерянный ею исторический путь, то, конечно, сдвиги в сознании народа произойдут под влиянием работников Божиих из «тайной Церкви».

С институциональной точки зрения полноценного формирования этой «свято-русской церкви», в которой ожидалось эсхатологическое торжество единоверия, в полном смысле слова не состоялось. Её не приняли ни старообрядцы, ни Московская патриархия, которая, впрочем, также в 1929 году пошла на серьёзные шаги, когда сам митрополит Сергий (Страгородский), считавшийся епископоком Андреем (Ухтомским), равно как и карловчанами, «предателем православия», издал указ о полной реабилитации староверов и об отмене положений Собора 1666-1667 гг. Но для нас важнее сам исторический прецедент, когда в экстремальных политических условиях — в полном смысле слова в катакомбах — убеждённые приверженцы единоверия попытались воплотить свои идеи и взгляды в жизнь.

В этом смысле «андреевцы», как последовательные борцы с большевизмом и носители свято-русского начала внутри советского режима, стали самым ярким явлением, симметричным РПЦЗ, где стараниями митрополита Атония (Храповицкого), также во многом симпатизировавшего единоверию, и его сторонников утвердился консервативный традиционалистский вектор в русском православии при полном отвержении советской власти и любого компромисса с ней. Но, вместе с тем, расхождение «карловчан» с «сергиянами» создало новый раскол, на сей раз разделивший «новообрядцев», бывших до 20-х годов ХХ века едиными, поставив на повестку дня еще одну версию единоверия — на сей раз воссоединение МП РПЦ и РПЦЗ, что произошло лишь после падения коммунизма.

Русь изначальная 

Важнейшим элементом единоверия является религиозный консерватизм. В этом вопросе единоверцы стоят на стороне традиции и жёстко оппонируют любым нововведениям — особенно тем, которые обусловлены влиянием Запада и его культуры. Именно это и привлекает единоверцев в старообрядчестве: полная приверженность церковным традициям русской старины и отвержение Запада. В этом единоверцы наследуют в полной мере линию русских славянофилов, а старообрядцы, сохранившие многие элементы не только древлего благочестия, но и нормативы народной жизни, выступают как бесценные проводники для русских людей в область их духовных корней. Однако в целом той же линии придерживались и многие консервативные авторитеты новообрядческой церкви — такие, как святитель Игнатий (Брянчанинов), Иоанн Кронштадтский и т.д, а кроме того, всё движение русского старчества в целом, начиная с Паисия Величковского.

При этом единоверцы, глубоко вовлеченные именно в проблематику раскола, не могли не видеть в его драматической истории три главных фактора, которые не просто предопределили его, но и были его глубинным основанием. Всё то, что последовало за расколом: Петр I и его реформы, чисто западнический XVIII век и эпоха русской модернизации, — было одновременно и модернизацией, и вестернизацией, то есть отходом от традиции и корней. Синодальное православие тяготело к католическим версиям, как у Стефана (Яворского), или протестантским — как у Феофана (Прокоповича), а собственно православная (как греко-византийская, так и русская) традиция была искажена или забыта. Но, чтобы прийти к этому, и в самом расколе, когда западное влияние не было ещё столь очевидным, должны быть заложены определенные начала. Их единоверцы идентифицировали как раз в греческих иерархах, привлечённых царём Алексеем Михайловичем для решения судьбы и Никона, вступившего в конфликт с царем, и вождей раскола, когда стало очевидно, что возвращённый из ссылки Аввакум не намерен полностью подчиниться царю, и, одобряя его разрыв с Никоном, не готов идти ни на какие компромиссы в вопросах церкви и уже совершившейся в то время никоновской реформы, включая книжную справу. Греки в 1666-1667 гг. воспользовались удобным случаем, чтобы свести счёты с претензией русских на особый мессианизм и укрепить влияние Фанара на московского царя, что было константой политики Константинопольского патриархата и раньше: как в эпоху Флорентийской унии в XV веке, так и в XVI- XVII вв., несмотря на признание русской автокефалии и даже участия в утверждении русского патриаршества при Годунове накануне Смутного времени. В каком-то смысле греческий универсализм в духе политики Фанара уже был серьёзным отступлением от русского мессианства. Это усугублялось тем обстоятельством, что книжная справа велась по западно-русским текстам, где можно при желании опознать прямое униатское и даже католическое влияние. Ссылка на греческие новопечатные тексты, изданные в Венеции, где также встречались определенные расхождения с древней византийской традицией, ещё более подкрепляла это подозрение в западничестве.

Так, в самом расколе и накануне раскола видны три линии атаки на русско-православную идентичность, доминировавшую в Московской Руси: и Фанар, и западно-русские веяния, окрашенные униатством, и напрямую католики (позднее — северо-европейские протестанты) были единодушны в стремлении ослабить и подорвать русский мессианизм, каждый — в пользу своей версии универсализма. Аввакум и его последователи насмерть стояли за русскую старину, а Никон начал и проводил свои реформы для того, чтобы превратить русскую церковь во Вселенскую, но только иными — скорее, политическими и геополитическими — методами.

Единоверие не делает однозначного выбора в пользу Никона или Аввакума, но отвергает, прежде всего, любые формы западнических, «универсалистских» влияний, которые возобладали в романовской Империи после раскола, а в самом расколе — отбрасывает собор 1666-1667 гг., выступая против его решений и особенно против роли греческих иерархов, сводивших счёты с «Москвой—Третьим Римом». При этом они становятся на сторону староверов в защите подлинности и древности церковных правил и обрядов, включая двуперстие, метания, знаменное пение, византийскую иконопись, но с пониманием относятся и к Никону, желавшему возрождения русского православия как эсхатологического предвосхищения последних времен (отсюда возведение Нового Иерусалима под Москвой). Именно в этом сущность единоверия — за Святую (московскую) Русь и против тех тенденций и сил, которые привели к её краху и подготовили почву для западнических реформ Петра и его последователей. При этом важно, что деяния собора 1666-1667 гг. отвергнуты (вмененные «яко не бывшие») и самой Московской патриархией в 1929 году, а позднее клятвы со старообрядцев были сняты на Поместном соборе МП РПЦ в 1971 году.

Такая установка единоверия, предлагающего вернуться к дораскольной Руси, чрезвычайно актуальна сегодня, когда влияние западничества на русское общество представляется многим православным предельно губительным (токсичным), а решение Фанара о подчинении Западной Руси своей церковной юрисдикции снова возрождает в памяти геополитические интриги греков, где поиск частной выгоды и этническое высокомерие тесно переплетаются с геополитикой внешних сил ранее — Османской империи, а сегодня — Запада, в интересах которого, несомненно, действует сегодня патриарх Варфоломей.

Философия единоверия предлагает решение: вернуться к константам русского самосознания XV-XVII веков, когда искренняя вера в миссию русской церкви, русского государства и русского народа в условиях приближающихся последних времён и в контексте последней битвы с силами апостасии, извращения и антихриста являлась основой идентичности и истоком не только церковной истории, но и геополитики, и культурного самоопределения русского человека как такового.

Русь патриархальная 

Исходя из традиционализма, философия единоверия предлагает развернутую критику синодального периода, когда западнические влияния достигли своего максимума. При этом, отчасти заимствуя старообрядческую полемику, а отчасти следуя критике самих новообрядцев, ориентированных, прежде всего, на старчество и мистицизм, единоверцы ставят перед собой задачу очищения русского православия от западнических влияний в целом, а также призывают к восстановлению независимости церкви от государства, но не как одного из социальных институтов, а как общественно-религиозного института, претендующего на особую форму власти, беря за основу принцип симфонии властей, на котором строилась политика Византийской империи. В единоверии русское и византийское сходятся между собой в неразрывном синтезе, при этом единоверие стремится избежать обеих крайностей: и чрезмерного грекофильства с утратой русской самобытности, и, напротив, национального чванства и невежества, готовых защищать любое искажение или недоразумение, если оно «освящено русской стариной». Традиционализм единоверия предлагает двигаться в направлении, обратном по отношению к западничеству и Модерну, но не противопоставляя при этом византийские корни и русскую традицию, а напротив, ища их объединения, синтеза и внутреннего единства. Не реформы русского в пользу греческого, но и не следование застывшим формам национальной инерции, а, скорее, тщательное и деликатное переосмысление и того и другого в истории русской церкви, но всякий раз с твердой волей освободить православие от западнических и модернистских элементов.

В этом смысле единоверие дает новую жизнь церковному консерватизму, который постоянно находится под угрозой вырождения и искажения, когда неприязнь к современности становится «одержимостью», блокирующей любой рациональный анализ. Единоверие открывает огромный пласт церковной практики, так как изучение полноценного древне-русского обряда, отчасти сохранившегося у старообрядцев, и восстановление этических норм и культурных установок, свойственных идеалам Святой Руси, создаёт фундаментальную основу для противостояния либеральному западничеству. Вместе с тем, русское мессианство здесь не противопоставляется византизму, симфонии властей, идее императора-катехона или монашескому исихазму, чему сами современные старообрядцы большого внимания не уделяют, но тесно связаны с ним.

В этом смысле важнейшим элементом для единоверия является восстановленный в ХХ веке после Синодального периода институт патриаршества, на чём всегда настаивали те православные, кто стремился восстановить полноту дораскольной русской традиции. Русский патриарх является символом и печатью возрождённой русской церкви, покинувшей пределы синодальной парадигмы и сделавшей шаг в направлении своих корней и своей миссии. Но такое восстановление патриаршества — особенно с учётом исторических условий, в которых оно произошло, — является уже само по себе эсхатологической чертой, знаком возрождения полноты русской сакральности перед лицом приближающегося конца времён. Патриарх восстанавливает патриархальную ось всего русского народа. И, в соответствии с византийской, а следовательно — и свято-русской традицией, полнота священной симфонии властей теперь должна быть довершена через восстановление русской монархии — вероятнее всего, через созыв земского собора. Нормальным и легитимным для византийско-русской религиозно-политической традиции является именно полная симфония властей, представленных царём и патриархом, — русским царём и русским патриархом. В синодальный период мы имели монархию, но не имели патриаршества, церковная власть была ущемлена, значение принижено. В советский период было восстановлено патриаршество, но монархия при этом была свергнута, а сама церковь подвергалась гонениям мирских властей.

И сегодня мы находимся в таком состоянии, когда есть патриарх, но нет царя, а вместе с тем — отсутствует и прямо атеистическая, откровенно богоборческая власть, которая методом прямых репрессий требует отказаться от самой мысли о монархическом строе. Никто и ничто не мешает современным русским православным христианам желать восстановления священного самодержавия и действовать в этом направлении.

Наконец, для единоверцев чрезвычайно важен и народный характер политической жизни, который они видят и в принципе выборности священства, существовавшей в Московской Руси (до синодального периода); и в глубоком вовлечении мирян в практику богослужения (что сохранилось в старообрядчестве); и в строгом аскетическом образе жизни, возвышающим народ до уровня высокой нравственности и духовности; и в преобладании крестьянского образа жизни над городским, что также являлось отличительной чертой того традиционного общества, к которому единоверцы и стремятся вернуться.

В течение последних веков русской истории мы отчётливо видим постоянный рост антирусских, западнических, модернистских настроений, непрерывное повышение градуса русофобии, что ярко выражено не только в большевиках, но отчасти — и в романовской России, а ещё нагляднее — в современной либеральной Российской Федерации (пиком такой либерально-западнической русофобии были 90-е годы ХХ века). Вопреки им единоверие последовательно утверждает патриархальную Русь: отеческую, патриаршью и монаршью, но одновременно — народно-крестьянскую, семейную, общинную и родовую.

Русь последняя 

Как мы видим, философия единоверия строится вокруг эсхатологической оси. События последних веков интерпретируются единоверцами как недвусмысленные знаки наступления последних времён. То, что происходит с русской церковью, с Россией, с русским народом в эти времена, обретает смысл исключительно в свете предсказаний о периоде последнего отступничества, приходе Антихриста и приближающемся Втором Пришествии и Страшном Суде. Это время должно сопровождаться масштабными катастрофами и потрясениями, войнами и катаклизмами, вырождением и упадком. Именно это мы видим сейчас и в самой России, и вокруг неё, и всё это недвусмысленно убеждает нас в том, что последние времена, действительно, наступают.

Но констатация наступления последних времён, осмысленная в полной мере, — показывает отличие единоверческой эсхатологии и от старообрядческой, и от преобладающих настроений в господствующей церкви. Отрицать последние времена, антихриста, Страшный Суд и Второе Пришествие не может никто из считающих себя христианами, но дальше начинаются разночтения. Старообрядцы, и особенно самыее радикальные их согласы (беспоповцы) отличаются наиболее драматическим и острым восприятием эсхатологии. Для поповцев эпоха апостасии — уже в действии, она необратимо затронула и русскую господствующую церковь, и русское государство, и русское общество в целом, что требует от самих староверов резкого отделения себя от этой эсхатологически токсичной территории. Беспоповцы же, особенно — самые радикальные, прямо утверждают, что антихрист уже пришёл в мир (теория «умного антихриста»), следовательно — апокалиптическая драма уже началась и вовсю идёт. При всём многообразии нюансов старообрядцы ориентированы в этом смысле радикально, и отвергают как пронизанные духовной чумой, «духом антихриста», не только западничество (модернизм, западничество, глобализацию и т.д.), но и саму Россию, оказавшуюся, по их мнению, в его силках давно и необратимо. В экстремальном случае это приводит к атрофии патриотического чувства и к полному отторжению российской действительности. Все ждут только конца и стремятся сохранить в преддверии его исконное русское православие в максимально чистой и неискажённой форме.

Господствующая церковь чаще всего придерживается противоположного подхода к эсхатологии. Справедливое разоблачение разнообразных апокалиптических сект и культов, основанных на еретических или просто абсурдных принципах, выработало скептическое отношение к эсхатологии в целом, которая воспринимается как богословская метафора или как простая нравственная фигура речи.

Откровенная ложность большинства «пророчеств» о скором наступлении конца света, в свою очередь, способствует постепенно формирующемуся убеждению, что конца и вовсе не наступит никогда. Что антихрист — это аллегория, а человеческая история развивается по каким-то присущим ей как таковой имманентным законам, хотя и в соответствии с Божиим промыслом (который, в свою очередь, оказывается чем-то непостижимым и радикально трансцендентным). В таком случае задумываться о подобном не только бесполезно и бессмысленно, но и вредно.

Так, стремясь сохранить здравый смысл, официальное православие подчас приходит к позиции Великого Инквизитора из романа Достоевского «Братья Карамазовы», который, встретив Христа, видит в нём лишь досадную помеху для социального христианства. Современное католичество, особенно — при папе Франциске, демонстрирует, до какой степени такое социальное христианство может дойти, следуя по пути обмирщения, а примеры некоторых протестантских деноминаций и вовсе представляют собой прямую карикатуру на христианство, полностью слившись с миром и идя ему на все требуемые уступки.

Конечно, по сравнению с католиками и, тем более, с протестантами, современные православные выглядят чрезвычайно консервативно и намного ближе к изначальным традициям христианства, а русские православные на этом фоне выделяются своим консерватизмом даже в сравнении с другими православными народами. Но всё же определённый рационализм довольно глубоко проник в официальную церковь, что повлияло, прежде всего, на эсхатологию. В пределе Великий Инквизитор вообще отвергнет конец времен, Страшный Суд, фигуру антихриста, Армагеддон и ад, то есть сам займет место антихриста.

Поэтому оба полюса: и чрезмерная эсхатологическая бдительность, граничащая с ересью, одержимостью и прелестью, и скептический рационализм прохладного «теологического официоза», — в какой-то момент до такой степени искажают христианство, что сами начинают всё больше походить на его эсхатологического противника. Сторонники господствующей церкви и старообрядцы подчас верно подмечают это в своих оппонентах, но в самих себе видеть это отказываются.

И здесь снова единоверие оказывается уникальной территорией, где эсхатология может восстановить своё православное измерение. Соглашаясь в предельно критической оценке настоящего исторического периода со старообрядцами, а впрочем — и со многими православными консерваторами господствующей церкви (прежде всего, наследниками карловчан, но также с такими софиологами как о.Павел Флоренский или о. Сергий Булгаков), — единоверцы воздерживаются от однозначной догматической и экклесиологической оценки ими русской церкви, русского государства и русского народа. И церковь, и государство, и народ ещё могут и должны перед моментом конца времён возродить своё духовное ядро, ради чего, собственно, и разыгрывается финальная драма мировой истории. Русские, в широком смысле: как церковь, государство и народ, — должны встать в авангарде последней битвы человечества против сил антихриста, которая вот-вот состоится. Ещё не всё потеряно, и перед лицом Апокалипсиса русские призваны исполнить свою миссию. Да, очень многое утрачено, искажено, потеряно и извращено, но единоверцы свято верят в Святую Русь, которой суждено воскреснуть, восстать, возродиться. Поэтому, при ясном понимании бездны падения, философия единоверия не согласна с тем, чтобы признать единственно возможной позицией бегство в себя, отказ от самой попытки оказаться в последней битве на правильной стороне. Эта битва уже идёт, и она будет становиться всё более ожесточённой, но, при всех успехах антихриста, Русь ещё стоит — вопреки всем и всему. И в этом — особая эсхатологическая истина единоверцев, которую мы явно обнаруживаем уже у Андрея (Ухтомского) и у катакомбников: конец света наступает, он скоро наступит, но ещё не наступил. Единоверие обосновывает эсхатологическую свободу — возможность и долг русских христиан сделать всё, от них зависящее, для возрождения русской церкви, русского государства и русского народа. Да, сегодня все они: и церковь, и государство, и общество, — предельно извращены, подчас — вплоть до своей противоположности. Но это не повод опускать руки и бросать Отечество, пытаясь спасти только самих себя. Спасать надо всех вместе, и либо так, либо никак.

В этом истина единоверия — русская истина.

Перейти к рубрике РЕЛИГИЯ


Добавить комментарий

 

Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.