Система добывает из народа ровно столько злодеев, сколько ей надо



Почему в России так мало оправдательных приговоров, а судебная машина не реформируется. Об этом Владимир Ворсобин поговорил в эфире Радио «Комсомольская правда» с бывшим судьей Сергеем Пашиным

После недавнего громкого приговора по делу «Сети» (организации под названием «Сеть», террористические ячейки которой, по версии ФСБ и суда, действовали в Москве, Петербурге, Пензе, Омске и Белоруссии, готовя волнения, обвиняемые были приговорены к срокам в колонии от 6 до 18 лет) на фоне привычно-ничтожного процента оправдательных вердиктов, трудно не спросить – почему наша судебная система становится все жестче?

– На самом деле ее жесткость уменьшается из года в год. Количество приговоров к реальному лишению свободы заметно сократилось. Думаю, астрономическое количество зэков, которое было в прошлые годы, уже государству не нужно. Нет гигантских проектов, как, например, рытье каналов или колымские рудники.

Очевидно, система смягчается. Да и ФСИН захлебывается. Трудно обеспечить работой всех заключенных и те висят бременем на бюджете.

Но система проявляет жесткость, если речь идет о тяжких преступлениях, в особенности – в делах, которыми занимались спецслужбы. Поскольку судьи – сами в большинстве выходцы из карательных органов, они симпатизируют правоохранительной системе. Хотя спросите у любого из них, он скажет, что уровень следствия у нас ниже табуретки.

Обвиняемых по делу “Сеть”* суд приговорил к срокам от 6 до 18 лет.*Деятельность организации запрещена на территории РФ. По уголовному делу всего проходят 11 человек. Дело было возбуждено в 2017 году Федеральной службой безопасности

– Но если «ниже табуретки», что мешает судье это заметить ?

– К сожалению, у нас проблема с проверкой заявлений подсудимых. Например, заявлений о пытках. Когда судья поручает прокурору их проверить, то у последнего нет для этого ни сил, ни власти. Он перепоручает следователю. А тот и дело-то «раскрыл» именно потому, что получил признание под пытками. Иногда следователей вызывают на процесс и спрашивают, пытали или не пытали. Я видел одно такое дело: адвокат задает следователю вопрос: если бы вас пытали, вы бы в этом признались? Следователь стушевался, закричал, дескать, не имеете права такие обидные вопросы задавать. Судья вопрос снял. Но, по сути-то, адвокат прав. Как можно основывать вывод, что пыток не было, на показаниях потенциальных истязателей?

– Но судья разве бездушная функция? У него же есть представление о добре, зле, справедливости?

– Откройте кодекс профессиональной этики судьи. При выносе решения тот должен руководствоваться общечеловеческими представлениями о морали лишь в том случае, если кодекс этики не дает ответа на интересующий его вопрос. Судья человеческое должен отставить в сторону. Как напутствуют присяжных, например: «Вы оставьте жалость, оставьте все эти человеческие эмоции».

– Это возможно?

– Нет. Но судьи пытаются абстрагироваться от человеческого в себе еще по одной причине. Есть четкий статистический посыл от Верховного суда – если вы кого-то оправдали, то шансы на отмену такого приговора высшей инстанцией составляют треть. Если вы кого-то осудили, то шансы на отмену – меньше 1 процента. То есть больше, чем в тридцать раз судья рискует, если он оправдывает. А судья, как и всякий человек, хочет карьеры.

– Но когда у обвиняемого на теле следы пыток, как в деле «Сети», судья же понимает – перед ним, возможно, невиновный человек.

– Закон говорит, что применение пыток означает признание доказательств недопустимыми. И предполагает уголовное преследование тех, кто пытал. Но сейчас суд не имеет права возбудить уголовное дело. Даже если факты пыток вскрылись, судья может лишь (и я это делал), написать частное определение или постановление. Обычно на это приходит формальный ответ: обсудили на коллегии или на заседании личного состава. Спасибо, мол, вам за сигнал.

– Но судьи ведь понимают, что к чему…

– Догадываются, конечно. Помню на одном заседании милая женщина прокурор, когда ей говорили про пытки, на ушко прошептала: «Сергей Анатольевич, если не побить, кто же признается?» То есть, если следствие не умеет искать доказательства, то на признание вся надежда. И если человек, не дай Бог, однажды признался или написал так называемое добровольное и чистосердечное, он себя погубил. Так устроена система.

– Система позапрошлого века? Или 30-х годов прошлого?

– В позапрошлом веке была великая судебная реформа. Подсудимый приходил в процесс, не связанный своими показаниями на следствии. Он давал их в суде. А в прошлом веке – да. Как пел Высоцкий: «Вы, как вас там по именам, вернулись к старым временам». Пытка – удел инквизиционного процесса. Когда «признание – царица доказательств».

– Правозащитники говорят еще об одном конфликте интересов. Заявления граждан о пытках, применяемых к ним оперативниками, поступают следователям. Но именно опера, «люди с земли», раскрывают следователю все дела, и тот им обязан. Ведь у Следственного комитета нет своей оперативной службы. Поэтому, получается, следствие позволяет полиции пытать по-братски…

В нашей системе участь человека порой даже не судом определяется. И даже не следователем. И, как ни странно, даже не опером. А агентом. Когда вы читаете некоторые уголовные дела, вы не понимаете, почему именно на этого человека вышли. Почему задержали именно его? Почему получили от него добровольное и чистосердечное признание? И почему дальше он привлечен как обвиняемый? Это работа агентуры.

И потом, у нас есть много вещей, которые сильно похожи на западные, но работают по-другому. В западных странах, например, в СИЗО запрещено вести оперативно-розыскную работу по уголовным делам. А у нас забыли запретить. В итоге пресс-хаты, не в таком, конечно, безобразном виде, как при СССР, но сохранились. И возможность оперов воздействовать на обвиняемого – тоже.

– Почему жестокий приговор часто получают случайные люди? Например, в Ростове-на-Дону дали 6,5 лет молодым людям за пикет в защиту погорельцев…

– Если человек себя «подставляет», то может стать объектом разработки. Среди важнейших ее методов – внедрение агентов и использование провокаторов. Тайная полиция всегда этим грешила. Достоевского, например, приговорили к казни за пустяковые разговоры. В обвинении, кстати, тоже шла речь о планах свергнуть власть Николая I. По этому делу трех человек привязали к столбам возле вырытых могил и разыграли сцену с монаршим милосердием. Прискакал фельдъегерь и всех помиловал.

Или другой, уже современный случай – в Питере обвинялись двое человек в подготовке покушения на тогда еще губернатора Валентину Матвиенко. Дело безобразное, там уши провокаторов выглядывали. Но силовиков сдержал суд присяжных, который этих людей оправдал.

А по делу «Сети», замечу, суда присяжных не было. Дело рассматривал военно-окружной суд. Конституция, кстати, запрещает чрезвычайные суды. Но если во всей гигантской стране только четыре суда могут разбирать подобные дела и все они – без присяжных, можно ли говорить, что норма о запрете «чрезвычаек» действует?

– А что у нас в России случилось такого чрезвычайного, что нужны такие приговоры?

– Это уже вопрос к политикам, не ко мне.

– Часть граждан считает, что излишняя жестокость не повредит. Потенциальным террористам ясно надо дать понять – с ними поступят жестко. Так общество чувствует себя в большей безопасности.

– Общество может себя чувствовать в безопасности, когда кого-то наказали или казнили, но это не значит, что оно от этого стало безопаснее.

 Нашему народу свойственна тяга к справедливости. И когда нарушается справедливость, нарушается не только правопорядок, но и порядок, установленный высшими силами. По сути, это разновидность «ссучивания» нации.

– Извините, ссучивания?

– Термин блатной. В тюремном мире означает ситуацию, когда воров в законе, например, заставляют действовать в интересах администрации. Но я имею в виду другое. При царе беглым каторжанам помогали. Клали у дома хлеб. Хозяин не выходил к каторжнику, но тот знал, где найти еду. Советской власти удалось эту традицию уничтожить. Когда людей заставляют кричать «Распни его!», когда говорят — вот мы накажем кого-то, пусть и не по делу, но зато все убоятся. Это и есть форма растления людей.

– Есть ли у судейского корпуса профессиональная… не то, что этика, а гордость, что ли? И когда кто-то выносит скандально-жестокие приговоры, не боится ли он потерять репутацию?

– Скорее, наоборот. Плохая репутация связана с коррупцией. Судьи в своей среде обычно осуждают тех коллег, кто склонен к поборам. И в Москве, кстати, руководство под этими лозунгами начинало чистку судейского корпуса, когда Ольга Александровна Егорова стала председателем Мосгорсуда.

А жесткие приговоры, скорее, служат авторитету судьи. Тем более если ему угрожали и его охраняют, это идет ему на пользу. Если судья вынес жесткий приговор, значит, он не коррупционер, а человек праведный, но суровый.

– А тот, кто либеральничает с обвиняемыми, а то еще и оправдывает, попадает под подозрение?

– Да. Мне кричала председатель нашей квалификационной коллегии: почему судья заботится о преступниках? Меня тогда уличили в тяжком правонарушении. Я велел освободить из-под стражи больного туберкулезом, который выкашливал с кровью легкие. И послал свою секретаршу, дал ей денег на такси, чтобы она в пятницу (чтоб обвиняемого не держали до понедельника) отвезла мое определение. И его освободили.

– Он был преступником?

– Да-да, мне так и сказали – я забочусь о преступниках, а это судье не подобает. И вообще, зачем я его освобождаю, раз он бациллоноситель. Человек, слава богу, остался жив. Я ответил коллегии – за его преступление нет смертной казни. Кроме того, виновен он или нет – пока неизвестно. На квалификационной коллегии тогда сильно удивились!

– Но он был преступником?

– Да. И я его в итоге осудил. Но наказание было условным. Человек прошел курс лечения от туберкулеза, который был уже на последней стадии, и остался жив. И матушка его меня сильно благодарила, била поклоны… В любом случае, если судья у нас проявляет либерализм, оправдывает кого-то, карьера его, как правило, заканчивается. И дел серьезных ему не дают. Он сидит на мелочевке.

– То есть зарекомендовавшему себя судье дают одни дела, а неблагонадежному – другие? Хотя я слышал о международном опыте, когда дела по судьям распределяет компьютер.

– Нашим уголовно-процессуальным законом тоже предполагается компьютер. Но фактически председатель суда лучше знает – кому дать дело.

– Может ли общество добиться справедливости по конкретным приговорам, как это было по делу журналиста Голунова, обвиненного в хранении наркотиков?

– Общество может возражать, но решение принимает не оно. Если бы на эти дела распространялся суд присяжных, как до 2008 года, то общество могло бы сказать «нет». При малейших сомнениях в пытках подсудимые, скорее всего, были бы оправданы. Не зря же Верховный суд запрещает в присутствии присяжных говорить о пытках. Но присяжные догадываются. И тогда следуют оправдательные приговоры или со снисхождением. Скажу так – пусть ваши читатели, если их заботит наша судебная система, при вызове в суд присяжных, не уклоняются. У меня спрашивают: а что мне будет, если я не пойду? Ну, совесть замучает.

– Уже мучает. Приходило мне письмо с предложением стать присяжным…

– А чего в соцсетях тогда писать?! В суде можно написать в опросном листе: не виновен, не доказано, заслуживает снисхождение. А в соцсетях считают – сколько лайков-дизлайков. И, конечно, надо требовать реальной судебной реформы. Например, чтобы в комиссии, которая разбирает кандидатуры на должности председателей судов, силовиков не было.

А то ведь сейчас перед назначением силовики обсуждают кандидатуры судей и говорят: этот много оправдывает, есть сомнения. Или просто: мы против. И все. Карьера судьи закончилась.

– Вы как автор многих действующих законов, связанных с судебной системой, что предложили бы государству поменять в первую очередь?

– Установил бы суд присяжных в делах, где общество и власть сомневаются друг в друге. В делах, например, связанных с бизнесом или интересами спецслужб. Кроме того, присяжные важны в процессах о необходимой обороне. Во многих странах в конституциях прописано: если в деле заинтересовано государство, то у гражданина есть право на присяжных. Обвинения в терроре, диверсии, шпионаже – только через них.

Ну и, наконец, если бы мировые судьи, которые ведут почти половину уголовных, 70% гражданских дел и 95% административных, избирались населением, то они бы чувствовали себя ответственными не перед хозяйкой Медной горы – председателем облсуда, а перед людьми. В царской России, кстати, были почетные мировые судьи, которые могли не иметь высшего образования. И они пользовались доверием населения.

– Но выборы можно купить.

– Даже царь-батюшка не смог ввести единообразие во всей империи, когда проводил судебную реформу. Так что надо пробовать, оценивая, в каких регионах коррупции больше, в каких – меньше.

– Но реформа увеличит число оправдательных приговоров, а власть, похоже, желает, чтобы суды были жесткие.

– Смотря что считать властью. Если карательные органы, то да – они, наверное, желают. Они у нас огромные. Их численность сравнима с армейскими. И под такое количество следователей и дознавателей нужны преступники. Система добывает из народа ровно столько злодеев, сколько ей надо. Она сама себя кормит, воспринимая зачастую народ как добычу. А суды эту систему обслуживают. Отсюда жесткие приговоры, отсюда – отсутствие оправданий. Власть карательных структур должна быть уравновешена независимым судом. И если это так происходит, то, как было при царе, в государстве образуется судебная республика. Интересный, кстати, феномен. Количество оправдательных приговоров суда присяжных достигали 40%. Это был своеобразный ответ жандармам. Вы фальсифицируете доказательства, пытаете людей. А мы будем их оправдывать.

– Жесткий приговор по делу «Сети» оправдывают вынужденной борьбой государства с радикалами. Дескать, за такими экстремистами идет охота по всему миру, особенно в США. Никому не хочется окунуться в очередную революцию и погромы.

– Что ж, власть может быть жесткой, но она должна быть справедливой. Да, в США могут быть очень жесткие приговоры по делам радикалов. Но там у них есть право на суд присяжных.

– Нужна ли вообще государству судебная реформа?

– Разговоры о ней идут с 1991 года. Действует Концепция судебной реформы, но ее исполнение саботируется. Не столько государством, сколько огромным влиянием карательной системы.

Наше государство давно могло бы понять, что диктат – это затратно и невыгодно. А правовое государство – это то, что обеспечивает реальную стабильность.

– Только когда это будет.

– «Только вот жить в эту пору прекрасную…» (улыбается) Но я рассчитываю. Почитал тут русские поговорки о суде и нашел добрую: «Суди меня палата губернская, а не баба деревенская». Печально, что все остальные поговорки плохие.

ИЗ ДОСЬЕ «КП»

Сергей ПАШИН окончил юрфак МГУ. В 1992 году – глава отдела судебной реформы правового управления Президента РФ. С 1996 по 2001 год – судья Московского горсуда. Дважды лишался статуса, но его восстанавливали в должности. Профессор кафедры судебной власти Высшей школы экономики. Автор восьми законопроектов, ставших законами. Главный инициатор внедрения суда присяжных.

ИСТОЧНИК KP.RU

comments powered by HyperComments

Перейти к рубрике ПОЛИТИКА


Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.