Техника, флирт, печаль



«Monument du costume. Картины жизни конца XVIII столетия» в музейном комплексе Царицыно

«Было всё очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат».
Игорь Северянин

У советского поэта Михаила Светлова есть посвящение «Рабфаковке», где взгляд поэта скользит не столько по её «серенькому платью на спинке стула», сколько по страницам её учебников истории, где героинь две: Жанна Д`Арк и Мария-Антуанетта. Казнённых героинь. Светлов как бы сравнивает жертвы: девушка-воин и капризная мотовка. Обеих примирила жестокая участь. Сегодня нас интересует та вторая, «бесполезная» и хорошенькая. Та, что вошла в историю как расточительница и — разорительница, а ещё — как автор приписанного ей хамства насчёт «пирожных». Михаил Светлов, как всякий мужчина, любуется австриячкой: «Двух бокалов влюблённый звон / Тушит музыка менуэта,- / Это празднует Трианон / День Марии-Антуанетты». Но потом за всё придётся платить: «Палача не охватит дрожь / Кровь людей не меняет цвета,- / Гильотины весёлый нож / Ищет шею Антуанетты». Культ очаровательной королевы, созданный братьями Гонкурами в эру Наполеона III и Евгении Монтихо, оказался живучим и — художественно-плодотворным.

В России он обрёл черты совершенства, как обыкновенно и случается — русский ум довёл до крайности ту изысканную печаль, что крылась в расхожей фразе Талейрана: «Кто не жил до 1789 года, тот не знает всей сладости жизни». Так возникла прихотливая шалость Константина Сомова, одарившего  галантную эпоху таким благоуханным флёром, что историческая реальность покажется обыденщиной рядом с «Книгой маркизы»; а питерский денди — Михаил Кузмин отозвался в стихах: «Кем воспета радость лета: / Рощи, радуга, ракета, / На лужайке смех и крик? / В пестроте огней и света / Под мотивы менуэта / Стройный фавн главой поник». И — узнаваемая сомовская тема:  «Арлекин на ласки падок, Коломбина не строга».

Предгрозовое чувствие 1910-х требовало таких же аналогов из прошлого и Андрей Белый писал, будто бы нанизывая дневниковые записи: «Вельможа идёт для встречи. / Он снял треуголку. / Готовит любезные речи. / Шуршит от шёлку». Александр Бенуа охарактеризовал 1760-1780-е годы, как «…слегка усталое, помешанное на утонченности и в то же время жаждущее простоты время». Ровно таким же был и Серебряный век в России.

Правление Людовика XVI, стиль Louis Seize столь же визуально-привлекательна, как и Art nouveau со всеми его Сомовыми да Коломбинами. «Извольте! Вы, разумеется, знаете и видите, как сказал знаменитый историк, что стили бывают разных Луёв», – уверял персонаж пьесы «Баня» Владимира Маяковского, и вот нам предстоит путешествие на выставку «Monument du costume. Картины жизни конца XVIII столетия», что проходит сейчас в музейном комплексе Царицыно.

Все царицынские проекты оформляются в виде «лабиринтов» – смысловых, тематических. (Это общераспространённая парковая затея XVIII столетия – неслучайно именно лабиринт был выбран в качестве символа Галантного века у Салли Поттер в её ошеломляющем «Орландо»). Игра с пространством и попытка его засекретить, перекроить — этим увлекались в ту достославную эпоху, когда людям хотелось удивлять и — удивляться. Поэтому экспонаты предъявлены каждый раз неожиданно, с выдумкой, чтобы мы вспомнили о мудрёной машинерии, к примеру, поднимавшей и опускавшей столы в обеденную комнату. Вот — гравюра Моро, посвящённая ужину — здесь две флиртующие пары, трапеза, чтение какой-то, видимо, компрометирующей записки и — не единого слуги. Никто не прислуживает господам — всё подаётся снизу. Век разумных машин предрекали философы, а пока — дюжие слуги вертели колёса деревянных механизмов, чтобы пол раскрылся и пред взорами гостей явилась  «скатерть-самобранка». Век потайных дверей и секретных комнат, открываемых нажатием малозаметной ручки. Техника и флирт — негласный лозунг времени. И — желанье спастись от подкатывающей грусти.

Впрочем, такая передовая техника была не всем доступна — в залах музея стоят обычные круглые столики — для чаепития иль игры в карты; показан и специальный рюмочный стол — с посудиной для бокалов. Сервизы французского, севрского фарфора, запатентованного позже дрезденского и петербургского, но по какой-то дрянной причине они ценились выше иных – и в Петербурге, и в Дрездене. Осьмнадцатое столетие поистине «век фарфора» – все его хотели изобрести, получить или хотя бы реквизировать, как это сделал нордический гений — Фридрих Великий, заняв Саксонию.

На выставочных стендах — не только блюда, чаши и чашечки с пасторальными сценами да вечные фигурки пастушек, но даже семейная сцена: матушку причёсывает куафёр-парикмахер, близ неё — отец семейства, дающий наставления, а рядом — няня с малолетними отпрысками. Этой фарфоровой идиллии соответствует картинка Моро «Утро франта», где снаряжают как раз мужчину — вкруг него снуют камердинеры, а дама-супруга в нетерпении ждёт, когда же наконец-то кончится сия тягомотина.  В 1760-1770-х популяризировалась демонстрация частной жизни, отсюда — мода на портреты в неглиже и подобные гравюры, где зрителям предлагалось увидеть все подробности чужого бытия. В моду проникло словечко «запросто», а Мария-Антуанетта училась доить коров и пасти козочек, в чём, говорят, изрядно преуспела.

Современному человеку очень сложно внять, о какой «простоте» болтали все эти запудренные и разодетые виконты. Высокие, напоминающие башню, причёски женщин; широченные фижмы, каскады кружев, да и кавалеры не отставали — разве что к финалу столетия перестали красить лицо, переняв у англичан стойкое презрение к румянам. Вот — одна из часто публикуемых гравюр Моро: дама, заходящая в театральную ложу. Пышное платье, несусветный головной убор с перьями,  цветочные гирлянды, коими пестрит подол. Тут же — два мужчины. Один — ведёт в свет, хозяин ложи, а второй — тайком целует руку прелестницы. И — камеристка, поглядывающая в сияющий зал, куда её ни за что не пустят!

Тем не менее, шло бесконечное обсуждение «мудрой природы» и Жана-Жака Руссо, а предельно-сложный костюм — не сразу, но весьма целенаправленно — становился более удобным и лёгким. Каблук делали всё ниже и устойчивее — в обиход входили пешие прогулки на дальние расстояния. Перед нами — целая витрина с туфельками бледных расцветок. Драгоценные пряжки, манерный силуэт, но тут уже прослеживается тенденция к удобству. К пониманию, что вещь — для человека, а не человек — для вещи.

Громоздкие фижмы в середине 1770-х оставили для парадных выходов — ко двору, в театр, на бал. Для иных мероприятий подкладывали подушечку faux-cul (буквально «искусственный круп») для создания заманчивого силуэта à la polonaise — на гравюре Моро, где отображён разговор в парке, одна из дам — что стоит к нам повернувшись тылом одета в платье à la polonaise. В залах экспозиции также можно увидеть схожий наряд. Это нам, людям избалованным примитивностью кроя XX-XXI столетий, вся эта мешанина лент покажется не менее внушительной, чем фижмы. Однако носить вместо системы обручей, натянутых на полотно, скромную подушечку — это, согласитесь, неимоверное облегчение.

Веера — извечные спутники прекрасной маркизы! Как же без них?  Они спасают от обмороков и жары. Ими прикрывают чрезмерно смелое декольте. Они — орудия кокетства. Существовал «язык веера», при помощи которого аристократка изъяснялась с избранником, а поскольку тот «язык» знали все — даже юные барышни, только что выпорхнувшие из пансионов, то влюблённые пары придумывали свой персональный вариант коммуникаций — понятный лишь двоим. Вот — опахало с непременной сценкой, где две красавицы — в голубом и в розовом облачении оказались в компании одного кавалера — никакой гривуазности, только флирт. Фоном — типический «английский» пейзаж, где всё туманно и чуть размыто. Сентиментальность, входившая в моду, почему-то затребовала скучноватых фонов — никаких розочек на фоне бирюзового неба, как при гнуснейшей Помпадур!

Вся картина мира той поры подёрнута печалью, которую пытались заглушить всеми возможными способами — хоть прорывами в технике (начало воздухоплавания — и это эра Марии-Антуанетты!), хоть беспрестанными балами, хоть культивированием любовных наслаждений. На гравюре Моро — влюблённая парочка, а в тени – видимо, подружка дамы. То ли сторожит, не то — подслушивает. А там — бури и пламень. Веер — брошен наземь, ибо мадам уже устала обороняться, меж тем, она – колеблется. Вся композиция наполнена беспокойной динамикой и кажется, мы даже слышим разговор… В одном из залов выставки — такая вот лавочка для признаний в пылких, но не всегда возвышенных чувствах.

Стиль Louis Seize – устремление сбежать в «приват». Это начали практиковать ещё фаворитки предыдущего государя Луи XV — Помпадур и Дюбарри, не любившие парадный холод Версаля, но там очевидно — две парвеню ощущали себя тотально-чужими среди принцев и герцогинь. Однако молодая королева и её неказистый, но умный и одарённый супруг тоже привыкали ускользать из галерей, построенных ещё в эпоху Большого Стиля. Так возник Трианон, «близкий кружок», где не было величавой королевы из рода Габсбургов, а была Туанетта, Тонни, развлекавшая друзей песенками и карточной игрой. Людовик XVI, не входивший в компанию Водрейлей и Ламбаль, запирался в своих кабинетах, где упоённо… работал на станках и починял механизмы. «Простота» означала наличие собственного, внутреннего мира. Уважалось любое остренькое мнение – без жеманной выспренности, а как есть.

Идеалом виделась жизнь пейзан — их  рисовали подлинно счастливыми — помимо фарфоровых пастушков, на выставке есть раздел, отображающий «игру в крестьян». Реальные труженики о ту пору ели кажется траву, наматывая её на хлеб — для создания некоего разнообразия. Но милашке-Антуанетте ужасно нравилось изображать доярку, а потому эскизы «швейцарской деревни» знакомы каждому, кто хоть раз касался темы Галантного века. Вот и она сама — скульптурный портрет. Узкое надменное личико, крошечный рот, взбитая причёска-торт. Стефан Цвейг сказал о королеве: «Трех месяцев правления ей оказалось достаточно, чтобы стать образцом для всего элегантного мира,  законодательницей костюмов  и причесок; во всех  салонах, при  всех  дворах  одерживает  она  блестящие   победы». Созданная для блеска и не иссякающей радости, она достойно умерла, и с нею почила вся галантная эпоха. Если кого и убили за наивность, так это чету Бурбонов в 1793 году!

Для нас эти картины, шандалы и табакерки — лишь экспонаты. Что характерно, век Людовика XVI и Антуанетты казался далёкой сказкой уже в 1830-1840-х годах, когда могли быть живы участники и свидетели былой красы. Больше того — одеяние Пиковой Дамы, что «…сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад» – это не единичный маразм, а целое поветрие. Пожилые аристократы упорно делали вид, что всё ещё цветут акации-жасмины их младости. Юношество — посмеивалось. Но в конце 1850-х вдруг случилось «второе рококо», а повелительница мод — императрица Евгения объявила себя второй Марией-Антуанеттой. К счастью, без кровавых последствий. Но курс на обожание стиля  Louis Seize был взят, и нынче он в превеликом фаворе у богатых сограждан — жаль, что в очень уж нелепом исполнении.

Источник zavtra.ru

comments powered by HyperComments

Перейти к рубрике КУЛЬТУРА


Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.