Устремлённые в вечность



советский ритм вселенских энергий

Накануне войны Григорий Александров выпустил, пожалуй, самый примечательный свой фильм — “Светлый путь”. Большевистскому комедиографу наконец-то удалось преодолеть интернационально-голливудскую манеру, свойственную его ранним картинам, и создать подлинно русское, глубинное полотно. Суть картины — путь света и преображение через труд на примере отдельно взятой замарашки Тани Морозовой. Происходит воистину сказочное обновление, и на месте грязноватой девчонки появляется богиня красоты, совершающая беспрестанный подвиг. “Нам нет преград — ни в море, ни на суше”, — как-то спокойно констатирует героиня Любови Орловой. Умиротворяющий пафос бытия: “Труд наш — есть дело чести”. Дело верное. Дело Божие. Через год извечный соперник “американца” Александрова — “крестьянин” Иван Пырьев явил популистскую, роскошную пастораль “Свинарка и пастух”. Обогнать Александрова не вышло — Пырьев был менее убедителен, хотя и очень старался (соотношение “Светлого пути” и “Свинарки…” — это примерно как величавое барокко versus чарующее-суетливое рококо). Но у этих сюжетов есть общая точка сборки — ВСХВ, как райский сад. Итог созидания. Если ты упорно трудишься — тебя пускают в Парадиз.

В производственную мелодраму с элементами комедии была включена фантастическая деталь, а именно — полёт в автомобиле над Москвой и Всесоюзной Выставкой, а следом лирический финал: объятие глав-героев у памятника Рабочему и Колхознице. Мухинский монумент — это не просто символ трудовой державы, созданный для парижской экспозиции Arts et Techniques dans la Vie moderne 1937 года. Он, по мнению Александра Проханова, “…символизирует триумф труда, коим создаётся империя, а также достигается Царствие Небесное. Рабочий и колхозница — это Адам и Ева, которые в сверкании света возвращаются в рай”. Ибо сказано: “В поте лица твоего будешь есть хлеб”. Наказание обращается по сути благом, а якобы атеистический советский мир по-своему трактует библейские ценности. Выходит, что оставленные “добывать хлеб” в борениях, мужчина и женщина своим созидательным дерзанием искупают вину. И — строят царство Божие. На земле. Мухинский дуэт демонстрирует Небу орудия труда — серп и молот.

СССР никогда не был грубо атеистичен — человек так устроен, что отказавшись от одной доктрины, он тут же возводит на её месте другую. Хомо сапиенс не умеет существовать вне божественного присутствия и потому, отринув догматы Православия, красный пролетарий сконструировал квазирелигиозную концепцию: научный коммунизм, в коем от сугубого материализма было столь мало, что всерьёз рассуждать об отрицании Бога не приходится. Даже Николай Бердяев — этот злой противник советской власти, объявлял: “В русском большевизме есть запредельность и потусторонность”. В Светлое Будущее полагалось верить, как в Царствие Божие, и приближать его мыслями, поступками, борьбой с “еретиками”, то есть — разного рода уклонистами и антисоветчиками. Но основное дело — это работа. В Советском Союзе культивировался сам процесс труда. Результат — важен и нужен, однако, достижение оного — многократно интереснее. Любовь к трудностям связывалась с понятием “романтика”. Классический романтик — сибарит и разочарованный странник-одиночка; романтик по-советски — метростроевец, геолог, архитектор и беспременный коллективист.

Неоэллинистические барельефы с токарями и слесарями, “барочные” виноградники и яблоневые сады, “ампирные” трактора, домны, градирни, ЛЭПы — художник славил пахоту и стройку. Незыблемо царил христианский принцип, сформулированный апостолом Павлом во Втором Послании к Фессалоникийцам: “Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь” (3:10). На заводских плакатах алели буквицы: “Кто не работает — тот не ест!” и “Владыкой мира будет труд!” В культовом романе Олега Куваева “Территория”, написанном уже в начале 1970-х, прослеживалась великая идея: “Работа заменила собой веру или, вернее, сама стала верой”. В Христианстве труд — обязанность, а в ряде учений протестантского толка — единственный путь к Абсолюту, тогда как нищенство — прямое получение благ вне деятельности, сурово осуждалось (в лютеранской общине трудовая этика входит в систему религиозных ценностей, а не лишь корпоративных). Православие и католичество гораздо более терпимы к попрошайничеству, сознавая некую особость “чад Божьих”, промышляющих подаянием, тем не менее, и здесь каждодневное служение, возвышение себя через как большие, так и скромные дела — основополагающая цель для потомков Адама и Евы.

Препарирование окружающей действительности — есть благородное и благолепное следование Божьему приказу. Неслучайно в русском языке термин “промысел” означает дело, занятие, но тут же — “Промысел Божий”: забота нашего Творца обо всём, что Он создал. Работая, мы как бы становимся подобны Ему, и микрокосм человека встраивается в ритм вселенских энергий. Владимир Маяковский писал: “Радуюсь я — это мой труд вливается в труд моей республики”. На высших, сакральных уровнях — то же самое: повседневное дерзание людей укрепляет силу Абсолюта. В “Светлом пути” нам транслируют: хрупкая Таня Морозова единолично управляется с громадным цехом, заставляя ткацкие машины служить ей. И Тому, чей промысел.

Человек предвоенного десятилетия, в отличие от рационально-физиологичного скептика 1920-х, воспринимал себя в качестве наследника предыдущих эпох. Он — закономерный венец столетий, а его жизнь — это не биологически-поступательное движение от рождения к смерти, а растворение в Вечности, поэтому все произведения искусства создавались в расчёте на кажущуюся бесконечность бытия. Навеки. В советской культуре 1930-1950-х нет ничего временного, сиюминутного, глупенького. “Будущее, превратившееся в вечность, настолько однородно и неизменно, что там уже ничего, в сущности, нельзя увидеть, туда бессмысленно и смотреть — взгляд культуры постепенно оборачивается назад, как бы развернувшись на 180°”, — теоретизирует философ от искусства Владимир Паперный в своём программном труде “Культура-2”. Здесь и сейчас — не начальная точка истории, а скорее её финал: “Культуру начинает интересовать путь, которым она пришла к настоящему моменту, начинает интересовать история”. И даже — праистория. Корни. Сущность. В жизнеутверждающих, торжественных формах сталинского стиля оказалось зашифровано всё прошлое, настоящее и, как тогда казалось, будущее. Тут в дивной пропорции соединялись аполлонические и дионисийские начала — строгость и монументальность со стихийным культом плодородия и аграрной витальностью. Это — квинтэссенция, высшая точка эстетических переживаний, а герои Веры Мухиной твёрдо, неуклонно и неумолимо шествуют в направлении Вечности.

…Мухина родилась в Риге — опрятной и сонной провинции, где хорошо быть крепкой домовладелицей, знающей толк в сервировке стола, городских сплетнях, питерских и варшавских модах. Но это скучно, да и неактуально — юные барышни рвутся на курсы, в школы ваяния и живописи, постигать столицы, отвоёвывать права. Курсистки, медички, поэтессы, художницы, в крайнем случае — телеграфистки или гимназические дамы, обучающие французскому. “В Москву, в Москву!” Способная Верочка не развлекается рисованием, как иные богачки, она учится у признанных мастеров: Ильи Машкова и Константина Юона. Эпоха располагала — то и дело возникали новаторские течения и безумные стили; художники полемизировали о душе, а иной раз, о том, что все гармонии “сыграли в ящик” и их надо бы вышвырнуть с парохода современности. Прихотливые виньетки Модерна оплетали оконные рамы и книжные страницы. Мир замер в предвкушении бури.

Купеческая дочь Вера — с искоркой гениальности, но следует много работать, и потому впереди — Париж, обитель муз. Постижение античности и Ренессанса — эти знания потом ей ещё пригодятся, когда она будет создавать символы имперской Вечности. Но пока — излёт ‘Belle époque’, война, Революция, счастливое замужество и очередной виток жизни. В 1920-х она не только выдаёт проекты памятников (отнюдь не всегда реализуемых) и пишет маслом, но и рисует изящные образцы “пролетарского стиля” для советских модниц. К середине 1930-х Мухина — заслуженный мастер, именитая гранд-дама Страны Советов. Будучи на самой вершине системы, она не позволяла себе ни минуты барственного успокоения, а поэтому нет никакой “лотерейной” случайности в том, что статую, посвящённую Работе, ваяла убеждённая труженица.

“Когда хороший скульптор ваяет человеческий торс, то стремится воплотить не только мышцы, но и жизнь, то, что их оживляет больше, чем жизнь. Мощь, которая вылепила их, наделила их изяществом, или энергией, или притягивающим очарованием, или необузданным неистовством…”, — писал Огюст Роден в “Беседах об искусстве”, а если учесть, что Мухина училась у одного из адептов роденовской школы — Эмиля Бурделя, то эти строки можно отнести и к её, Веры Мухиной, работам.

Следуя всеобщей любви к античности, она взяла за основу древний шедевр Крития и Несиота “Тираноубийцы”, добавила порыва, напора и — поставила на пьедестал. Но соль осталась: пролетарий и пейзанка — это всё те же тираноубийцы, уничтожители мирового капитала. “А паразиты — никогда!” — будто произносят Рабочий и Колхозница слова из “Интернационала”. Важно и то, что по иронии судьбы павильон Бориса Иофана, увенчанный мухинскими “тираноубийцами”, был размещён против нацистского сооружения с прусским орлом на вершине. Да. Момент истины — Парижская Выставка 1937 года. Это явилось мистическим предзнаменованием: динамичные, живые, обращённые к небу Рабочий и Колхозница, и — мрачный, точно охраняющий склеп, знак старой Пруссии.

Мы начали побеждать уже тогда, на уровне образов — солнечная устремлённость против тяжеловесной, мёртвой статики. Мир труда противостоял миру захвата. Нацистская эстетика тоже базировалась на классике, но была загробной и гнетущей. Подавляющей — прежде всего самих немцев, как известно, принявших гитлеризм, будучи глубоко оскорблёнными Версальским позором и нищетой “ревущих” 1920-х. Третий Рейх возник из тотальной депрессии; СССР же родился из огня и стали. “Нас водила молодость в сабельный поход!” — восклицал Эдуард Багрицкий. Изумительно молодой, созидательный человек столкнулся в большой войне с жестоким, но безмерно уставшим, а потому — истерически-агрессивным врагом. Результаты сражения “предрекло” искусство — мухинские Адам и Ева.

В “Симфонии пятой империи” Александр Проханов — проповедник Русской Идеи, сказал, правда, по иному поводу: “Народу показывают ослепительный бриллиант общенациональной мечты, волшебный кристалл общенародного дела, обращаясь к самым сокровенным глубинам национального чувства и памяти. Этот бриллиант чудесными лучами проникает в подсознание, рождает великие воспоминания, вызывает самые светлые и творческие образы, выплёскивая их наружу, где они не проливаются наземь, не пропадают втуне, а наполняют чашу “Общего дела”. Превращаются в работу, итоги которой становятся видны всему народу — вдохновляют, пробуждают тех, кто ещё спит или дремлет”. Кристалл общенародного дела. Работа. Путь к Богу. Так было, есть и будет. Рабочий и Колхозница и теперь возвышаются над суетой и зовут в сверкающую Вечность, где настоящее, прошлое и будущее сливаются в бескрайней Русской Мечте.

Источник: zavtra.ru

comments powered by HyperComments

Перейти к рубрике КУЛЬТУРА


Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.