Маяковский продолжается



К 125-летию со дня рождения поэта Революции.

Вот чего меньше всего здесь хотелось бы — так это ещё одной традиционной юбилейной статьи-«окрошки» из разной степени достоверности «фактов» и «фактиков», заполняющей неизбежный прочерк «жизненной молнии» между датами рождения и смерти. Почему? Да просто Маяковский — как бы это объяснить понятнее? — не тот повод, что ли…

Ещё со времен Гомера считается нормальным, хотя и не обязательным, присутствие в той или иной национальной культуре общепризнанного “главного” поэта (или писателя), наиболее полно выражающего “дух” своего народа через слово. Скажем, у итальянцев это — Данте, у англичан — Шекспир, у испанцев — Сервантес, у немцев — Гёте, у русских — Пушкин. Причём это касается не только “великих” наций. Например, для Украины “национальный поэт” — это Шевченко, для Румынии — Эминеску, для Шотландии — Бёрнс и т.д. Зато, например, во Франции или в США, как и в Древнем Риме или в арабском мире, такого “первописателя” нет, но это не вызывает никаких сомнений в культурно-исторической самобытности и самостоятельности этих человеческих сообществ.

Если же расширить данный “угол зрения” и задаться вопросом о том, есть ли “свой” поэт у человеческих сообществ, выходящих за те или иные национально-языковые рамки, то “кандидатом номер один” на этот неофициальный титул, несомненно, окажется Маяковский, “певец мирового пролетариата” и, соответственно, всемирной пролетарской революции. И не его вина, что эта революция — даже в виде “советского проекта” — так и не была доведена до конца, что “мировой пролетариат” не только не стал полноправным властителем мира, но и, похоже, вот-вот будет раздавлен “нейросетевыми” роботами с искусственным интеллектом и “постиндустриальными рабами” в виде глобального “прекариата”. Более того, если подобное случится, творчество Маяковского заиграет абсолютно новыми и куда более глубокими красками — как последняя песня человечества в его “традиционном” виде и смысле.

«Погибнет всё.
Сойдёт на нет.
И тот,
кто жизнью движет,
последний луч
над тьмой планет
из солнц последних выжжет.
И только
боль моя
острей —
стою,
огнём обвит,
на несгорающем костре
немыслимой любви».

Весь Маяковский — об этом.

О Человеке любящем, о Человеке-Творце. И в таком своём качестве — высшей ценности Вселенной. Независимо от любой национальной и прочей принадлежности. Такое “человекобожие”, разумеется, плохо совместимо, вернее — несовместимо с любой из традиционных религий. Но присутствия Бога как всемогущего субъектного начала — “того, кто жизнью движет” — ничуть не отрицает. Примеров тому из стихов Маяковского можно привести множество и, при всей их внешней “метафоричности”, на самом деле это — глубинное, прорыв его внутренней веры наружу.

«Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет,
чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!..»

Какая она, рука у Бога? Маяковский говорит: “жилистая”! То есть не белоручка Он — Господь наш, впахивает по-настоящему, как пролетарий…

А взять хотя бы известнейшее, из стихотворения «Товарищу Нетте, пароходу и человеку»:

Чтобы в мире

                 без Россий,

                            без Латвий,

жить единым

            человечьим общежитьем…

Помните, какие строки предшествуют этому хрестоматийному месту? Да вот такие:

Мы живём,

         зажатые

                железной клятвой.

За неё —

        на крест,

                 и пулею чешите…

Откуда здесь у революционнейшего поэта “крест”-то взялся? Не из христианской ли традиции, с мучениками-исповедниками? И не находится ли всё это четверостишие в полном соответствии с новозаветным принципом “несть ни еллина, ни иудея”? Только “несть” — не во Христе, а в Революции.

Кто-то скажет — и не наверное, а точно скажет: “Вот он, еретик!” А протопоп Аввакум тогда, извините, кем был? А Лев Толстой? А те иерархи Священного Синода, которые своим определением от 6 марта 1917 года назначили к исполнению во всех храмах отслужить молебны с возглашением многолетия “Богохранимой державе Российской и благоверному Временному правительству ея”? А… Да ладно, что там с конкретными случаями, с конкретными именами-фамилиями… Вообще, в эпоху нынешнего либерал-экуменизма, вы это всё — что, серьёзно?

Вдобавок — обязательные в СССР для школьной программы по литературе “Стихи о советском паспорте” (1929):

С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлёстан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт…

Кого там исхлестали (бичевали) и затем распяли, не помните? Это ересь Маяковского, конечно, да? И только ересь?

“…знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих” (Откр. 3:15—16). Маяковский был огненно горяч, таким же огненно горячим было (и остаётся) его творчество, переведённое на множество языков мира. И когда в 2016 году, через 86 с лишним лет после смерти поэта, президент Бразилии Дилма Русеф встречает приговор о своём импичменте, фактически обрекающий её на новое многолетнее тюремное заключение, стихами Маяковского на португальском, — какие тут ещё (и кому?) нужны свидетельства и доказательства?
Ладно, пусть будут — куда же без них? — и факты. Например, такой: в современных социальных сетях самый цитируемый из отечественных писателей — это не Пушкин, не Толстой, не Достоевский, не Чехов, не Горький, не Шолохов и не кто-то ещё.
Бесспорный «номер один» здесь — Маяковский. Его фразы, его «поэтические формулы» наиболее востребованы во втором десятилетии XXI века, сегодня он куда более популярен, чем сто лет назад, в пору своего творческого взлёта.

Причём данный факт касается не только “всемирной паутины”, но и её русскоязычного сегмента, “рунета”. Казалось бы, вот парадокс. Советскую эпоху решено закрыть, забыть и повесить на ней изображение черепа с костями: мол, не влезай! ГУЛАГ! убьёт! А количество разнообразного информационного мусора, принесённого на могилу “лучшего, талантливейшего поэта” (определение И.В. Сталина) этой эпохи, ныне измеряется терабайтами, если не мегатоннами.

Но — безрезультатно, хотя начался этот процесс “приношения” задолго до перестройки, даже — задолго до ухода из жизни самого Маяковского.

Оно и понятно — ведь «Владим Владимыч» демонстративно не признавал полутонов, какой-то нюансировки цветовых, политических и бытовых переходов. Во всяком случае — в творчестве своём. Не только поэтическом — он ведь был и художник, и киноактёр, и, можно сказать, организатор культурного процесса. Но нигде и никогда не изменял своему образу (что там было внутри — другой, отдельный и весьма сложный вопрос).

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана…

Маяковский и в литературе, и в жизни всегда шёл на конфликт, лез в драку, а потому казался идеальной целью для “отстрела”. Но — удивительное дело! — все “охотники” внезапно обнаруживали, что для их “выстрелов”, “капканов” и “ядов” этот невероятный “слонопотам” оказывается почему-то неуязвим. Почти неуязвим.

Все биографы Владимира Владимировича как-то “не всерьёз” принимают тот общеизвестный и никем не скрываемый факт, что знаменитую “жёлтую кофту” начинающий эпатажный 18-летний поэт надел уже после своего почти трёхлетнего участия в революционной борьбе и тюремной отсидки. Причём участия далеко не формального — в его случае речь шла об агитационной работе “на земле”, организации подпольной типографии и ряда “эксов” в Москве (это были 1907—1908 годы, самый пик “столыпинских реформ” и “столыпинской реакции” заодно), а также о причастности к побегу 13 заключённых из Новинской женской каторжной тюрьмы 1 июля 1909 года. И отсидки тоже далеко не рядовой — в конце концов, 16-летнего узника одиночной камеры № 103 в Бутырской тюрьме заключённые, согласно распространенной легенде, избрали своим старостой — как ранее это произошло в Басманном и в Мясницком полицейских домах…

Имевший социальное происхождение «из дворян», Маяковский мало говорил об этом периоде своей жизни — и обычно с юмором, как о чём-то не слишком серьёзном. Но больше полутора лет, в 1908—1910 годах, он был полноправным членом РСДРП, причём её большевистской фракции, — и ушёл из революционной политики в революционное искусство. По “зову сердца”, разумеется. Разгребать “авгиевы конюшни” тогдашнего декадентского культурного “мейнстрима”, впоследствии названного “серебряным веком” не только отечественной поэзии, но и всего искусства в целом. Что по этому поводу говорится в доселе закрытых партийных архивах — никому не известно.

Я, ассенизатор
и водовоз,
революцией
мобилизованный и призванный…

Мой стих
трудом
громаду лет прорвёт
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошёл водопровод,
сработанный
ещё рабами Рима…

Это вот понимание собственного творчества одновременно и как избавления от “заразных нечистот”, и как “воды”, необходимой людям для нормальной жизни, — у Маяковского постоянно и неизменно. Впрочем, не только “воды”.

Я хочу,

           чтоб к штыку

                              приравняли перо.

С чугуном чтоб

                       и с выделкой стали

о работе стихов,

                    от Политбюро,

чтобы делал

                   доклады Сталин.

“Так, мол,

                и так…

                          И до самых верхов

прошли

            из рабочих нор мы:

в Союзе

          Республик

                    пониманье стихов

выше

          довоенной нормы…”

Это, кстати, из стихотворения “Домой!”, написанного в 1925 году, после знакомства Маяковского с заграничными порядками. И там же — весьма показательное для поэта признание:

Пролетарии

          приходят к коммунизму

                                             низом —

низом шахт,

                   серпов

                              и вил, —

я ж

       с небес поэзии

                     бросаюсь в коммунизм,

потому что

               нет мне

                          без него любви”.

О смысле и значении любви для Маяковского, думаю, сказано выше уже достаточно, чтобы лишний раз не повторяться… А вот на смысле и значении для него процесса литературного и в целом художественного творчества можно остановиться и чуть подробнее.

«Я — поэт. Этим и интересен», — таким было кредо Владимира Маяковского. Учёных, философов, политиков, экономистов, подпольщиков, военных, пропагандистов у революционной партии хватало — целое «теневое государство». А вот писатели, особенно — поэты, были буквально наперечёт. Уж очень специфическое и опасное это занятие — выстраивать каналы связи общества с «информационным космосом» языка. Чуть не так — «прилететь» может с обеих сторон. Конечно, хорошо бы иметь для этих целей новый язык: революционный или пролетарский, но такового как не было, так и нет.

И, если говорить о каком-то соотношении «национального» и «пролетарско-интернационального» в поэзии Владимира Маяковского, то Россия и русский язык (ни на каком ином Маяковский не писал) ему были важны, прежде всего, потому, что с них, в его понимании, начинались “новое небо и новая земля” для нового человечества, избавленного от пут и норм тысячелетней несвободы. “Пражская весна”, говорите? “Арабская весна”, говорите? Жалкие плагиаторы…

И я,

       как весну человечества,

рождённую

                в трудах и в бою,

пою

        моё отечество,

республику мою!”

«Весна человечества» — вот что важно, не больше и не меньше! Про себя он писал:

Три
разных истока
во мне
речевых.

Я
не из кацапов-разинь.
Я — дедом казак,
Другим — сечевик,

А по рожденью
грузин”.

Или ещё более известное, из того же стихотворения «Нашему юношеству» (1927):

Да будь я
и негром преклонных годов,
и то,
без унынья и лени,
я русский бы выучил
только за то,
что им
разговаривал Ленин!

“Только за то” — непростая, очень многомерная формулировка. “Только” здесь — непрерывно, “перманентно” “квантуется” между смыслами “исключительно за то” и “хотя бы за то”. Кстати, в том же стихотворении заключена целая культурно-политическая программа, с призывом “На русский [язык] вострите уши!” — только потому, что русский язык стал первым и главным языком Революции:

Когда
Октябрь орудийных бурь
по улицам
кровью лился,
я знаю,
в Москве решали судьбу
и Киевов
и Тифлисов.
Москва
для нас
не державный аркан,
ведущий земли за нами,
Москва
не как русскому мне дорога,
а как огневое знамя!

Сдали это “огневое знамя” — сразу же оказались сданы и все “Киевы с Тифлисами”. А как иначе? Чудес на свете не бывает…

Но в русской литературе, в русском языке Маяковский открыл совершенно иную энергетику речи, энергетику стиха — и в этом отношении он, безусловно, стоит в одном ряду с Ломоносовым и Пушкиным (в конце ХХ века новую ритмику в рамках русской поэтической речи открыл и утвердил Иосиф Бродский). «Под Маяковского» писали и Андрей Вознесенский, и Евгений Евтушенко, и Роберт Рождественский (да и сам Иосиф Бродский «раннего» периода во многом ориентировался на творчество «поэта Революции»), а уж памятник, установленный на Триумфальной площади, переименованной в площадь Маяковского, вообще был чуть ли не главным «местом силы» для молодых «шестидесятников», «детей ХХ съезда», устремившихся к «ленинскому социализму с человеческим лицом». И, конечно, разочарование в этом «идеале» вызвало растущее сначала отчуждение, а затем — отторжение и от Маяковского, и от его поэзии. В конце концов, дело дошло чуть ли не до полного отрицания и забвения «лучшего и талантливейшего поэта нашей советской эпохи» — вместе с самой эпохой. Весьма показательно в этом отношении, например, стихотворение Олега Бородкина «Поздний Маяковский», написанное в конце 90-х годов прошлого столетия:

устав орать рифмованную чушь
приляг, закрой глаза и отдохни
смертельно надоела лиля брик
и осип брик не ангел черт возьми
писательство вообще-то мёртвый труд
а служба коминтерновской братве
кончается какой-нибудь хернёй
навроде дырки в буйной голове”

Эту «эволюцию» понимания Маяковского и его творчества отечественной «прогрессивной интеллигенцией» достаточно полно отразил в своих текстах под общим заголовком «Сталин и Маяковский» покойный Бенедикт Сарнов, «сверхидея» изысканий которого может быть выражена одной фразой: “Хотел того Маяковский или нет, но, выстрелив себе в сердце, он громогласно, во весь голос сказал стране и миру, что не верит в сталинский социализм”.

В качестве одного из доказательств этого своего тезиса автор приводит высказывание Бориса Пастернака: “Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он не повинен”. Ярко, образно, убедительно, как и положено настоящему большому поэту. Правда, совершенно непонятно, чем в данном случае «плоха» бедная «картошка»-Маяковский! Тем, что принципиально несъедобна или невкусна? Или тем, что её «вводили принудительно»? Или тем, что она тем самым оказалась на месте, которое по праву должен был занимать какой-то иной, более достойный, овощ — например, та же репа или пастернак? Как говорится, упаси нас, Боже, от таких друзей — с ними никаких врагов не надо…

Сарнов разъясняет, ставя «вечное» клеймо: “Вводить принудительно, разумеется, стали не настоящего Маяковского, а того, который волею Сталина утвердился в качестве одного из атлантов, поддерживающих фасад сталинской империи зла.

Есть два способа убить поэта. Один из них — простой: самого поэта расстрелять или превратить в лагерную пыль. Стихи его не печатать, а те, что уже напечатаны, — запретить, изъять из библиотек. А самое имя его сделать неупоминаемым.

Другой способ состоит в том, чтобы поэта канонизировать, превратить в икону, в “священную корову”, залить хрестоматийным глянцем. И, разумеется, высшим его художественным достижением объявить при этом самые барабанные его стихи.

Для Мандельштама Сталин — после некоторых колебаний — выбрал первый способ. К Маяковскому он применил второй”.

Мол, такое вот внутреннее противоречие, ставшее, в конце концов, неразрешимым: «настоящий»-то Маяковский, по Сарнову, оказывается, был за «мировую революцию» по Троцкому и против «построения социализма в одной, отдельно взятой стране» по Сталину. И не вынес поэтому отказа от нэпа, ограничений на выезд за рубеж и прочих мелких и крупных препон своей творческой свободе и своим внутренним политическим убеждениям, не смог дальше «колебаться вместе с линией партии». Надо понимать — повторил осуждённый им же: «В этой жизни помереть нетрудно. Сделать жизнь значительно трудней», — «выбор» Сергея Есенина пятью годами раньше…

Как хорошо быть любителем простых и однозначных ответов на все вопросы… А еще лучше, наверное, — профессиональным создателем таких ответов. К счастью, Сократ был мудрецом, а не софистом — точно так же, как Маяковский был поэтом, а не «литобслугой» сильных мира сего. Сарнову и иже с ним даже в голову не приходит, что убившая поэта пуля могла быть выпущена не государством и обществом, а тем «информационным космосом», с которым он работал… И причины тому могут быть самыми разными. «Дело Маяковского» не только не закрыто — оно даже не закончено.

Один из немногих настоящих друзей Маяковского, поэт Николай Асеев — тот самый, которому, поскольку сомнений в его личной порядочности не было ни у кого, Марина Цветаева перед гибелью доверила судьбу своего сына Георгия, — написал в 1936—1939 гг. (и дописал в 1950 г.) поэму, которую назвал “Маяковский начинается”. При всей, исторически понятной, “однобокости” этой поэмы, название у неё абсолютно верное. Тогда Маяковский только начинался, сегодня — Маяковский продолжается!

Источник zavtra.ru

comments powered by HyperComments

Перейти к рубрике КУЛЬТУРА


Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.