Ни шагу назад!

196
Геннадий Рождественский — один из воинов музыкального Олимпа.

Марина Алексинская

Геннадий Николаевич Рождественский — один из воинов музыкального Олимпа, для которого служение искусству сегодня — Сталинград. Его оружие — отточенная, как клинок, дирижёрская палочка, его армия — оркестр. Убеленный сединой, с немного ссутулившимися плечами, он идёт между пюпитрами оркестрантов, близоруко посматривая себе под ноги, и я ловлю себя на мысли: что вот так, наверное, шел на Бородинское поле Пьер Безухов. Что-то есть в Рождественском от героя романа Толстого: вот эта изнеженность бонвивана, мягкость в обращении, утомлённость от излишества знаний, незащищённость, идея… Но вот Геннадий Рождественский встает за дирижерский пульт. И становится ясно: Москва сдана — Сталинград — и ни шагу назад. 4 мая, в день своего 80-летия, маэстро дал вечер в Большом театре. «Ласковый диктатор», как называют иногда Геннадия Рождественского, сам составил программу вечера: балет, опера, симфоническая музыка. Три части. Триптих. Троица.

Интродукция балета «Спящая красавица» Чайковского задала основной тон вечера. Такой мощи, такой дерзости, такого громового раската, такой конфликтности и такой ласкающей нежности звуки! Они вырывались из оркестровой ямы и заполонили, как облаком, пространство зрительного зала чем-то незримо вещественным, ускользающе материальным, что называется музыкой. Бывают иногда дарованы минуты, в которые ощущаешь: Небо — Твердь. Балет «Спящая красавица» — дебют Геннадия Рождественского в Большом театре. Ему было 20 лет, и сразу стало понятно, как мне рассказывали, что в мире музыки — явление. «Спящая красавица» — дебют в Большом театре и Юрия Григоровича. Балетмейстер представил свою редакцию «Спящей» и ознаменовал свой «Золотой век». То был 1963 год, а в 1965-м Геннадий Рождественский — уже главный дирижер Большого театра. С тех пор и поныне продолжается творческий союз дирижера и балетмейстера, скрепленный балетом «Спартак», за который оба получили Ленинскую премию.

Часть первая
Пролог из «Спящей красавицы» — феерически сказочного шедевра Петипа/Чайковского в редакции Григоровича открыл юбилейный вечер. Музыку сфер инкрустировали сферы классического танца. Чистые линии хореографии, геометрия линий утрировали на сцене театральность декораций Симона Вирсаладзе. Королевский замок в лучах софитов походил на замок Фата-моргана, что возникал среди невидимых, могучих волн и растворялся в сапфировых брызгах, задетых крыльями синих птиц. Вирсаладзе — мастер холодного, со сдвигом в сине-фиолетовую часть спектра. Он, как алхимик, превращает в своих костюмах мешковину в золото и, как Челлини, выстраивает анфиладой таинственную глубину. Из недр ее вот выкатилась колесница, запряженная безобразными пажами в сопровождении крыс. Вышла фея Карабос. Зловеще развевается ее мантия, и шлейф колдовских чар как будто тянется за нею. Николай Цискаридзе (фея Карабос) сорвал аплодисменты. Рокайное изящество в мельчайших фантазиях хореографа привнесли вариации добрых фей: феи Нежности (Дарья Хохлова), Беззаботности (Дарья Бочкова), Щедрости (Ксения Керн).

Стеклянная хрупкость и трепетность движений, акцентированная дирижёром театральность музыки, создавали на сцене ощущение зыбкости, волнения, призрачности. Как будто воздух сцены соткался, как из кисеи, из марева, слегка заметного дрожания, и дворцовые люстры замка чуть покачивались в такт тревоги. Апофеоз феи Сирени (Мария Аллаш), ее обещание, что принцесса Аврора проснется от поцелуя прекрасного Принца, превратил французскую сказку о «благочестии — правило» в русско-сказочный мотив о «добро побеждает зло». В какой-то момент Пролога я вдруг подумала, что балетмейстер — в меньшей степени создатель танца. Балетмейстер — создатель духа. Тот, кто — и в этом секрет Григоровича — может вдохнуть в лексику хореографии тот дух, что превращает абстракцию на миг балета в реальность воплощения забытой мечты.

Антракт
В антракте я встретила знакомых. Они пришли на вечер с сыном, двадцатилетним будущим архитектором. «Вот привели на Баратова! — сказали они мне. — Когда ещё увидит? Никогда больше!»

Часть вторая
«Первым спектаклем, в котором я принял участие как дирижёр сценно-духового оркестра, был »Борис Годунов«, — цитирую Геннадия Рождественского. — В нём участвовали такие »звёздные« певцы, как Александр Пирогов (Борис), Иван Козловский (Юродивый), Никандр Ханаев (Самозванец) и Мария Максакова (Мария Мнишек). Я до сих пор помню мельчайшие подробности этого изумительного спектакля, поставленного Леонидом Баратовым в роскошных декорациях Федора Федоровского. Оркестр и хор под управлением Н.С. Голованова были выше всяческих похвал. Мне довелось впоследствии ставить »Бориса Годунова« в Лондоне, Стокгольме и Ницце, стараясь приблизиться к »эталонному« спектаклю Большого театра 50-х годов прошлого столетия». Вот почему Пролог из «Бориса Годунова» 50-х стал содержанием второго акта юбилейного вечера.

Премьера эталонного «Бориса Годунова» состоялась 16 декабря 1948 года; его организаторы и вдохновители — Н. Голованов, Ф. Федоровский и Л. Баратов — стали лауреатами Сталинской премии. «Дирижер раскрыл в музыке, — писала пресса, — всю красоту и трагедию »вздыбленной« России, а Федоровский с Баратовым утвердили на сцене свой постановочный стиль »театра-гиганта, который необходим стране гигантов и должен во всем соответствовать грандиозности масштабов размаха социалистического строительства«.

И вот 4 мая 2011 года Геннадий Рождественский на Новой сцене Большого театра раздвинул не темно-зеленый занавес в мелкий желтый горох (при ближайшем рассмотрении — двуглавый орел), а золотисто-алый с советской геральдикой занавес (эскиз Ф. Федоровского) исторической сцены Большого театра. Зимний вечер, бревенчатые стены Новодевичьего монастыря, каменная надвратная церковь с образом Богородицы.
Грянул хор »На кого ты нас покидаешь«, и дыхание музыки, проникнутой интонациями русской народной речи, дыхание русской истории сошло со сцены и завладело публикой. Дьяк Щелкалов (Юрий Нечаев) сообщает, что Борис не желает и слышать о троне: »Православные! Неумолим барин! « Калики перехожие призывают на царство Бориса во спасение Руси. Площадь Кремля озарена золотом куполов Успенского собора, окладов икон. В Кремле готовятся к венчанию на царство Бориса Годунова. Полились перезвоны колоколов, что не только окрашивали музыкальную картину в предельную красоту, но и уводили воображение в »преданья старины убогой«. Шествия бояр в кафтанах, шитых золотом в драгоценных каменьях, величальная («Уж как на небе солнцу красному славу!»). Появляется Борис Годунов (Михаил Казаков). Его гнетут сомнения (молва обвиняет его в убийстве наследника престола царевича Димитрия) и зловещие предчувствия («Скорбит душа»). Музыка Мусоргского, звучание хора слились под властью Геннадия Рождественского в «одну молитву чудную», и театр стал принимать живописно-объемные, как декорации Федоровского, очертания православного храма.

«Борис Годунов» Мусоргского — первая опера-размышление. Размышление о русской истории, о народе, «как великой личности — по слову композитора, — одушевленной единой идеею», об антинародной власти в самой себе, которая несет невозможность счастья.

Рождественский извлёк в этот вечер всю мощь, насыщенность сочинения Мусоргского ожиданиями больших и важных событий. Разнообразие хоров, страстность звучания создали под управлением маэстро впечатление такой грандиозности и колоссальной силы, что к финалу Пролога стены театра, казалось, должны были рухнуть и оставить только маэстро за дирижерским пультом с резко вскинутой к небесам дирижерской палочкой.

Часть третья
Вторая симфония Сергея Рахманинова потребовала тишины. Она звучала, как нечто глубоко личное, как исповедальный разговор дирижера Геннадия Рождественского с музыкантами, в который вступали попеременно то гобои и флейты, то литавры, барабаны и струнные. Тончайшие нюансировки культа чувственности сменялись с обостренной контрастностью массовыми колокольными действиями, доводящими эмоции до наивысшего напряжения, почти до срыва. Сергей Рахманинов шёл ко Второй симфонии десять мучительных лет сомнений, неверия в себя. Провал в 1897 году Первой симфонии поверг композитора в депрессию. Премьера Второй — и громкий успех! Один из критиков сравнил появление Второй симфонии Рахманинова с первым исполнением »Патетической« Чайковского.
Оркестровая яма на время третьего акта была закрыта. Музыканты оркестра Большого театра и маэстро, все во фраках, заняли сцену. Симфония звучала более часа. В её исполнение публика вкрадывалась стеснительными аплодисментами. Но не потому, что не знала консерваторских правил. Просто публика оказалась охваченной массивами воздуха, штормами, бурями, торнадо, сходящими на пиано, в которых каждый, как зачарованный странник, шептал вслед за исполнителем партии Бориса Годунова Михаилом Казаковым: »Есть ощущение, что возвращается старый Большой театр, особый дух, атмосфера театра«.

Занавес
Публика скандировала «браво!», переходила на овации. Еще раз открылся вид на Успенский собор, весь в золоте, и «Многая лета» Геннадию Николаевичу Рождественскому пел хор Большого театра. Зал стоял, как вкопанный. Я обернулась на Центральную ложу. В Центральной ложе не было, по слову Макашова, ни мэров, ни пэров. Президент РФ Дмитрий Медведев, он — ценитель современного искусства. В его интересах встречи с лидером рок-группы U2 Боно, с киборгом Голливуда Шварценеггером, с резидентами Comedy Club. Президент РФ Дмитрий Медведев — мужественный человек. Он первым произнес: России — 20 лет. И базовые принципы молодой России крепки и надежны, как банки Швейцарии: курица — птица, Дягилев — клуб с VIP-проститутками, Фаберже — поставщик Вексельберга. Большой? Большой — ресторан Аркадия Новикова… Минувшее прошло, «волнуяся как море-окиян».

Ждали биса. Бис не последовал. Рубиновые звезды Кремля (автор — Ф. Федоровский) вспыхнули во весь накал багряным заревом, соединив в молитвенном звучании оркестр-сцену-зрителя, и рассыпались во мгле.

Источник zavtra.ru

Если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях:
Материал из рубрики: