«После Чернобыля я бы умер или спился, если бы не Церковь» – рассказ священника-ликвидатора



Кузбасский священник Александр Кудристенко один из тех людей, кто пожертвовал здоровьем, спасая страну от чернобыльской радиации. В годовщину атомной трагедии он рассказывает, как это было.

«Кто не придет – будет дезертиром»

Я вырос в Воркуте, после 10-го класса ушел в армию. Призвали в железнодорожные войска, в «учебке» получил поварскую специальность. БАМ строил своими руками за 3 рубля 80 копеек в месяц. Тогда рядовому составу так платили. Поваром так и не стал — служил плотником-мостовиком.

После армии я уволился в запас и приехал в Кемерово, к армейскому другу. Устроился на «Азот» слесарем, женился. У нас появился сынок… Жизнь шла своим чередом. В августе 1987 года пришла мне повестка из военкомата. В 25 лет я снова уходил на службу — в Чернобыль.

В поликлинике мы медкомиссию прошли — все здоровенькие. Кузбассовцев набирали по всем городам. Кто-то в Юргу на сборы поехал, кто-то — сразу в местный военкомат. Потом — в училище связи. Выдали форму и местных отпустили домой — попрощаться с близкими, переночевать.

Мог ли я не вернуться тогда, остаться дома? Конечно. Но никто из нас от службы не отказывался.

Мы не боялись ничего. Ну, ладно, радиация. Но должен же кто-то это остановить, Родину защитить? Это святой долг.

Помню, как построили нас и сказали: «Вы — военнообязанные. Кто не придет на отправку – будет дезертиром». А какой мужчина на такое согласится?

У Сибирского военного округа был свой полк в 30-километровой зоне вокруг ЧАЭС, в деревне Черемошня. Туда нас и отправили десантным Ил-4. Салон был разгерметизирован, тепло подавалось только в кабину пилота. Холодно. Помню, дали нам сразу «намордники», чтобы дышать могли свободно на высоте. Но мы ничего, привычные. Знали же, что в армию идем — там и не такое бывает. Восемь часов летели, а потом еще четыре — на машине добирались до полка.

Пригодились мне мои поварские корочки. Это профессия боевая: смену сварил — обед, ужин или завтрак, а потом свободен три дня. Значит, едешь работать на станцию вместе со всеми.

Фото: Игорь Гаврилов

«Работали по секундам, сменяя друг друга»

На работу нас отвозили в два этапа. Сначала в обычных грузовиках до перевалочного пункта. Там мы пересаживались в «грязные», рабочие машины и уже добирались до станции. На месте нам не выдавали защитных костюмов или перчаток. Мы оставались в нашей форме. У нас были только респираторы-«лепестки». Но ими почти никто не пользовался: дышать было трудно в них, да и разговаривать тоже.

Тогда еще секундами работали, хоть и шел уже 1987 год. Саркофаг на энергоблоке уже стоял, но дезактивация продолжалась. Мы снимали крышу с хранилища жидких топливных отходов. Оно находилось на станции. Поднимаешься наверх, берешь лопату или топор и рубишь, что есть силы. Максимум минута тебе дается или две. Потом бегом спускаешься вниз, моешься и отправляешься обратно. На дорогу уходило больше времени. Рано утром уедешь — вечером вернешься.

Добираешься в полк, а всюду посты стоят. Машины промывают тоже, дезактивируют. Едешь по дороге — навстречу следующая смена едет. Люди постоянно циркулировали между полками и станцией, мы сменяли друг друга.

Фото: Игорь Гаврилов

Каждую смену мы носили с собой дозиметры. Прикрепляли их на груди — считалось, что чем ближе к земле, тем выше будут показатели радиации. После работы отдавали их дозиметристу — в окошечко с решеткой, как в кассе. Он называл цифры — 0,2 рентгена, 0,15 рентгена… Мы записывали их в блокнот, суммировали. Но тогда нам эти данные ни о чем не говорили. Никто не понимал, насколько это опасно.

Взглянул я на Припять однажды. Отвлекся в ту сторону, а меня одернули: «Поторопись, время-то идет». Мы же работали, а потом сразу уезжали. Некогда было прохлаждаться. А что Припять? Город как город, он же целый был — только год прошел. Это сейчас он разрушен, через 30 лет: видел снимки, страшно. Нам казалось, что ничего нам там не угрожает – там же не стреляли. Страха и не было.

«Я бы умер от болезни, если бы не Церковь»

Вскоре отправили домой всех, кому не было 30 лет. Я отработал в зоне отчуждения месяц. Это шесть выездов. Но ты считаешься ветераном, если хотя бы час пробыл на войне. Мало ли, разбомбили полк или ранение получил в первом же бою. Так и у нас: пробыл на станции хотя бы день — уже чернобылец.

Сколько облучения на мою долю выпало, не знаю. Но здоровье подорвал. Заболели ноги, зубы стали выпадать, волосы… У нас с женой дочка, Наташа родилась. В этом году будет 11 лет, как ее не стало. Она всего 12 лет с нами прожила… Здоровье было слабым.

У нас с женой есть взрослый сын, он еще до Чернобыля родился. Сейчас служит в армии по контракту. Родину защищает, как и я когда-то. У меня три внучки родились. Теперь хочу увидеть правнуков, если доживу. Это моя мечта…

Не знаю, может, я бы давно умер от болезни или спился, если бы в Церковь не ушел. Молишься — слава Богу, живой.

У меня по материнской линии все как один — священники. Прадеда моего, отца бабушки, зарубили в 1918 или 1919 году под Соликамском. В одном из храмов Пермского края нашли захоронение времен Гражданской войны, где и обнаружили его тело. У моих родственниц даже брали ДНК, чтобы опознать прадеда. Пермская епархия готовила его к канонизации.

Так и меня Господь направил на путь служения. Сначала я пошел храм Георгиевский строить. Стал туда и на службы ходить. Отец Владимир меня сразу приметил — бабушки стоят, и тут же я… В 90-е священнослужителей не хватало. Мне предложили учиться. И быстро у меня все пошло, чтение легко давалось. В 1990 году на Святителя Николая меня в дьяконы рукоположили, а на Светлую среду — в священники. В этом году 27 лет, как я служу.

«Моих товарищей все меньше»

26 апреля мы с ликвидаторами каждый год приходим к памятнику у филармонии. Это железный ангел, похожий на Христа. Его пять лет назад установили в память о чернобыльцах. Затем идем к часовне «Всех скорбящих радость». Там хранится список с иконы Спас Чернобыльский, выносим ее из храма и служим заупокойную литию.

Памятник ликвидаторам аварии на ЧАЭС

Товарищей моих с каждым годом становится все меньше. В День памяти вместо ушедших приходят их дети и вдовы. В этом году, 26 апреля, умер мой лучший друг — тоже ликвидатор. И так пусто стало…

Но унывать нельзя, а то будет беда. Остается за все Бога благодарить. Как разбойник говорил: «За дела свои приемлю я». Нам нужно осознать, что поступки многие наши — греховные, и нам надо себя исправлять. А если этого знания нет, то и раскаяния не будет. Есть жизнь вечная, и здесь, на земле, мы готовимся к ней.

Источник pravmir.ru

comments powered by HyperComments

Перейти к рубрике РЕЛИГИЯ


Уважаемые посетители сайта! Настоятельно просим не употреблять брань в комментариях.
Комментарии модерируются. Пишите корректно.
А если вам понравился материал, пожалуйста поделитесь им в социальных сетях


Важно:
Все материалы представленные на данном сайте, предназначены исключительно для ознакомления. Все права на них принадлежат их авторам и/или их представителям в России. Если вы являетесь правообладателем какого-либо материала и не хотели бы, чтобы данная информация распространялась среди читателей сайта без вашего на то согласия, мы готовы оказать вам содействие, удалив соответствующие материалы или ссылки на них. Для этого необходимо, направить электронное письмо на почтовый ящик fond_rp@mail.ru с указанием ссылки на материал. В теме письма указать Претензия Правообладателя.